bezkalitnikov (bezkalitnikov) wrote,
bezkalitnikov
bezkalitnikov

Category:

А. Белый "Петербург"

С каким-то особым мучением писал рецензию на этот роман. Перекраивал, выкидывал огромные куски текста, переписывал и остался в целом работой недоволен, но... Когда-то точку ставить необходимо. Точка поставлена.
Что до моего отношения к "Петербургу" - это великолепный роман, я обожаю подобного рода беллетристику, мне очень близка именно такая романная структура, именно такой особый "косноязычный" слог, именно такая художественная эстетика.

 

«Петербург» - это образец символисткой прозы начала 20 века. Андрей Белый – поэт, прозаик, виртуозно владеющий словом. «Петербург» больше, чем роман: философия Белого вплетена в фактуру романа, каждое слово окрашено индивидуальным почерком мастера.

Я проявляю особую осторожность в каком либо анализе, за этим теряется всякая целостность, но все же он необходим, поскольку произведение – явление не только индивидуальное, но и культурно-историческое, простирается за пределы личности в культурный контекст, в котором роман создавался. В таком ключе Андрей Белый - наследник русской литературной традиции, перенесший и закрепивший традиции эти на новую (а в его пору новомодную) почву символизма. Но Белый не подражатель, он не просто заимствует мотивы, уже разрабатывавшиеся до него, он их ассимилирует и наполняет своим, индивидуальным содержанием. «Петербург» Белого при всех очевидных своих связях с творчеством, прежде всего, Пушкина, Гоголя и Достоевского – произведение глубоко индивидуальное, отражающее не только неординарную личность Белого, но и пронизанное преданной любовью к русской словесности, к русской литературе.

Каковы эти связи «Петербурга» с русской литературной традицией? «Петербург» - роман социально-значимого содержания, он, если хотите, даже политичен: оправдан ли терроризм, как средство революционной борьбы? Но если для Достоевского такого сорта вопросы – первостепенной важности, то для Белого они скорее выступают фоном, сценой для спектакля иного рода. В «Братьях Карамазовых» отцеубийство преподносится Достоевским как событие фатальное, неизбежное, случающееся, пускай убийца и не Дмитрий, у Белого – разворачивающаяся пружина готовящегося покушения на Апполона Аблеухова руками его сына, Николая, так и не разжимается – история оборачивается фарсом: преступление вообще обессмысливается – Учреждение несостоятельно, сенатор же оказывается немощным стариком. Не свершение для «Петербурга» можно обозначить как его лейтмотив: Николай и Софья Дудкина – несостоявшиеся любовники, Сергей Сергеевич Дудкин - несостоявшийся самоубийца и муж. И наказания Николай Аблеухов избегает, сосланный отцом не куда-нибудь, а в Египет. Связи с Достоевским отрывочны, мозаичны и не так глубоки. А вот мотивам из «Медного всадника» посвящено немалое количество страниц, Андрей Белый разрабатывает их по-своему, со свойственной ему грандиозностью и фантастичностью: «В этот час полуночи на скалу упали и звякнули металлические копыта; конь зафыркал ноздрей в раскаленный туман»… «По камням понеслось тяжелозвонко цоканье – через мост: к островам. Пролетел в туман Медный Всадник»… «И гремел удар за ударом; за ступенью там раздроблялась ступень; и вниз сыпались камни под ударами тяжелого шага: к темно-желтому чердаку, от площадки к площадке, шел упорно наверх металлический кто-то и грозный; на ступень со ступени теперь сотрясающим грохотом падало много тысяч пудов: обсыпались ступени; и – вот уже: с сотрясающим грохотом пролетела у двери площадка»… «Петербург» Белого – это Петербург «Медного Всадника»: эпиграфы, цитаты, скрытые и явные – роман дышит пушкинской поэзией. Но наиболее прочная связь у Белого все же с Гоголем, их сближает язык, что говорить, обоих обвиняли в косноязычности (но я занимаю диаметрально противоположную позицию: и у Гоголя, и у Белого я нахожу особую пластичность, особый подход к слову, любые деформации законными, подчиненными особому складу личности). Их сближает и подход к творчеству – носы, шляпы, шинели: вот человек, вот они – жители Петербурга, детали временами довлеют над целым, довлеют и оживают. Сближает и характерная для творчества обоих фантастичность, вплетаемая в реальность и становящееся явлением обыденным, это и любовь к типу, субъекту – обобщенному, наделенному универсальным содержанием, чем-то общечеловеческим, что обнаруживается в каждом. Вот пример замечательной мимикрии, характерной для всей структуры «Петербурга», Белый явно использует гоголевский стиль, как будто эхом, как будто пишет свои «Мертвые души»: «Жители островов поражают вас какими-то воровскими ухватками; лица их зеленей и бледней всех земнородных существ; в скважину двери проникнет островитянин – какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками; и того гляди выпросит – на вооружение фабрично-заводских рабочих; загуторит, зашепчется, захихикает: вы дадите; и потом не будете вы больше спать по ночам; загуторит, зашепчется, захихикает ваша комната: это он, житель острова – незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый, его – нет как нет; он уж – в губернии; и глядишь – загуторят, зашепчутся там, в пространстве, уездные дали; загремит, загуторит в уездной дали там – Россия». Много, много повторов, на гоголевский манер – тройных с разными прилагательными к одному существительному, замыкающих и начинающих предложение, то, вдруг возникающие в следующем пассаже посередине, переливаются, чередуются, идут стройным рядом. Замечательная игра со словом, нет ощущения перегруженности, текст хорош, хотя и труден. Прозе этих двух авторов присущ пафос и гиперболизация, наделенные особой иронией и в то же время, поражающие своими грандиозностью и размахом, в случае Белого – это особого рода масштабы, чего стоит только сцена смерти Липпанченко: «Это было последним сознательным впечатлением обыденной действительности; теперь сознание ширилось; чудовищная периферия его внутрь себя всосала планеты; и ощущала их – друг от друга разъятыми органами; солнце плавало в расширениях сердца; позвоночник калился прикосновением сатурновых масс; в животе открылся вулкан».

У Белого деформация объективной реальности подчинена внутренним движениям личности, в этом нет ничего новаторского, но в «Петербурге» - личность особого типа, она лишена того рационального, в крайней степени ретрофлексивного налета, которым облечены герои Достоевского. Но сходства, как мне кажется, есть – имеет место психологическая близость двух типов. Герои Белого – легкие истерики, истерики вскользь, у Достоевского эти деформации обширнее и явнее. Герой Белого – иррационален, его мысли – это мыслеобразы, внутренняя речь обрывается, ей присущи недосказанность, скачки, иногда слабо связанные ассоциациями или предметом мыслей – нить, ведущая к дублинскому художнику. Джойсу лишь предстоит раскрыть «мозговые игры» с недостижимой реалистичностью и совершенством, внутренняя жизнь джойсовских героев развернется с невиданным размахом, с маниакальной скрупулезностью, микроскопической точностью внутренней жизни, Джойс – гиперреалист, но это еще в будущем. Двух художников сближает и другое обстоятельство: оба выраженные слуховики, их проза должна звучать. «При том лицо его лоснилось» - яркий пример звукопрозы, главка уж совсем по-джойсовски заканчивается на аккорде: «…И трубы машины мычали во здравие быкобойца, как бык под ножом быкобойца». Хотя, тут я допускаю намеренный анахронизм, заканчивается как раз таки по-белому. Сближающий джойсово-белый мотив – город. Но города у них как нельзя разные. Город Белого порабощает горожанина и превращает его в тень, и на улице из тени вырастает горожанин. У Джойса город гиперреалистичен, но он фон. У Белого город довлеет, город-призрак, город – титаническое и мрачное создание, однако, на страницах «Петербурга» выступает с особой отчетливостью, поражает и детальностью и в то же время своей фантастичностью и раздутостью. «Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов с бесконечностью в бесконечность бегущих пересекающихся теней. Весь Петербург – бесконечность проспекта, возведенного в энную степень. За Петербургом же – ничего нет» - город-миф. «Огненным мороком вечером залит Невский. И горят бриллиантовым светом стены многих домов: ярко искрятся из алмазов сложенные слова: «Кофейня», «Фарс», «Бриллианты Тэта», «Часы Омега». Зеленоватая днем, а теперь лучезарная, разевает на Невский витрина свою огненную пасть; всюду десятки, сотни адских огненных пастей: эти пасти мучительно извергают на плиты ярко-белый свой свет; мутную мокроту изрыгают они огневою ржавчиной» – демонический город!

Еще один прием, сближающий «Петербург» с «Улиссом» - наличие синхронизаций, у Белого их не так много, и они не так детально проработаны, как у Джойса, но они есть (главка: «Провизжала ночная собака»).

Первая точка синхронизации: «Наконец, Сергей Сергеевич Лихутин быстро стал раздеваться; разделся, покрылся байковым одеялом, и – одеяло слетело; Сергей Сергеевич Лихутин опустил ноги на пол, невидящим взором уставился в какую-то точку и неожиданно для себя самого громким шепотом зашептал:

– «Аа! Как это вам нравится. Пристрелю, как собаку…»

Тогда из-за стенки обиженно раздался голосок, слезливый и громкий.

– «Чтó вы это?»

– «Ничего… так себе…»»

Вторая точка:

«Миг – и Софья Петровна была у столика; но едва она дотронулась до чужого письма, как там за стеной поднялся яростный шепот; постель скрипнула.

– «Чтó вы это?»

Из-за стенки ответили ей:

– «Ничего… так себе»».

Психологизм Белого весьма специфичен, специфичен и глубоко индивидуален. Можно отметить его особую яркость, детальность, особенно, что касается любых пограничных состояний – это и сцена неудавшегося самоубийства Лихутина, это и раздвоение личности Дудкина. Фантастическая составляющая романа – тема особая для разговора, это и гротеск и фантастика в чистом виде, с гоголевским колоритом, но без специфичной для Гоголя иронии с особым для Белого размахом и серьезностью – оживающей над котелками кариатидой, с оживающим медным всадником, мчащимся сквозь ночной Петербург. «Второе пространство сенатора» - плавное, почти незаметное перемещение из наличествующей реальности в реальность сна – это, мне кажется, отражает и действительную динамику психики – ускользающая граница перехода в момент засыпания. Сон не сумбурен, но его наполнение фантастично, Белый расщепляет сознание и тело, сознание обретает во сне собственную жизнь, становится самостоятельным существом. Оно же, «второе пространство», имеет продолжение – то, что являлось сном Апполона Апполоновича, имеет и позднее продолжение в «Апполон Апполоновиче» - рыцарек, ипостась Апполона Апполоновича во сне, теперь, на балу, видится ему посторонней фигурой – намеренная фантазия, умышленное стирание граней между происходящим в реальности и вымыслом. Объективная и субъективная реальности у Белого смешаны, между ними – зыбкая грань, временами незаметная – это тип шизофренического мышления.

«Петербург» - великолепный пример беллетристики, роман замечателен, считаю обязательным к прочтению и сожалею, что о творчестве Андрея Белого – еще одной жемчужины русской классической прозы, сегодня говорится пренебрежительно мало.


Tags: "Петербург", Белый, рецензия
Subscribe

  • Ыыы...

    "Отношение Белого к звуку «ы» имело специфический характер... «Я боюсь буквы Ы. Все дурные слова пишутся с этой буквы: р-ыба…

  • Прогулки по Петербургу Белого

    Путешествую. Ввел для себя новую привычку - походный дневничок. Я открывал свои страницы после того, как закрывалась последняя, романная. Из лени,…

  • Дилемма свободы выбора

    "Давайте представим себе, что я являюсь всемогущим психологом, обладающим совершенным знанием физиологии, химии и молекулярной активности…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments