Дилемма свободы выбора

 "Давайте представим себе, что я являюсь всемогущим психологом, обладающим совершенным знанием физиологии, химии и молекулярной активности вашего мозга в любой данный момент. С таким знанием я могу точно предсказать, что вы будете делать в результате действия механизмов вашего мозга, так как ваше поведение, включая ваше сознательное и вербальное поведение, полностью коррелирует с функционированием вашей нервной системы.
Но это верно лишь в том случае, если я не сообщу вам о своем предсказании. Предположим, что я, исходя из своего абсолютного знания вашего мозга, расскажу вам, что вы будете делать. В этом случае я изменю физиологию вашего мозга, предоставив ему эту информацию. И это позволит вам вести себя таким образом, который будет совершенно отличен от моего предсказания. И если я попытаюсь заранее учесть влияние на вас сообщения о моем предсказании, то буду обречен на бесконечное возвращение к отправной точке... – на логическую погоню за собственным хвостом в попытке учесть влияние учтенного влияния на учтенное влияние, и так до бесконечности".
Отрывок статьи Хадсона Хогленда, приводимый в книге Ролло Мэя "Любовь и воля".

Трансформации

 В моей жизни происходят значительные события. Мои 28 лет оказались своеобразным рубежом - посвящением во взрослую жизнь, которое, наверное, у всех без исключения людей связано с определенной долей ответственности и другой атрибутикой, которую получаешь взамен навсегда уходящего юношества. 
Во-первых, я решил отказаться от вредной привычки, с которой ладил, как оказалось, целых тринадцать лет! Курение было тем моментом удовольствия, с которым я никогда не желал расставаться, а тут решил, что эта привычка теперь приносит мне больше неудобств, чем наслаждения, я курю по три сигареты в день, завтра последний день моей курящей жизни, а потом... Потом не знаю, но вряд ли мне захочется вернуться к этому самовольному плену и рабству в виде табака, завернутого в пергамент. 
В прошлом году я был в Крыму - в этом чудесном крае, там мне посчастливилось уже по-взрослому влюбиться в море, это неописуемое зрелище, да и не за чем его описывать - это одна и немногих вещей, которые нужно созерцать, в этом году я решил вернуться к морю, я еду в Ессентуки, а оттуда... куда-то к морю, неважно куда, главное к этой нескончаемой бирюзе.
Ну, и самое главное, я женюсь. Мою будущую жену зовут Ксюша. Она самая потрясающая женщина на свете. Я ее очень люблю. И вряд ли требуются изящные эпитеты, простые фразы здесь гораздо красноречивее.

После долгого молчания

В свое время меня очень вдохновил Перлз, его идеи, его гештальт-подход поразили меня до глубины души и своей необычной простотой и своей вызывающей манерой (чего только стоит фраза: «Выбросите своих родителей в мусорную корзину» или его концепция уровней человеческого общения: куриный помет, коровье дерьмо, слоновье дерьмо). Я представлял себя на месте клиентов, сидящих напротив этого бородатого старика, пускающего клубы дыма, с живым, но внимательным, даже пронизывающим взглядом, искренне мне улыбающегося, как добрый друг. Его манера держаться поначалу усыпляет, и я проникаюсь к этому старику таким доверием, какого никогда не было между мной и собственным отцом, а потом происходит отрезвление, этот старик говорит мне, что я саботирую всю работу, что я маменькин сынок, что все мои нагромождения причин и следствий моих неудач служат лишь тому, чтобы ничего не делать и ничего не менять в жизни. Так что же мне делать? Этот вопрос повисает в сизой пустоте.
Самое важное открытие, которое я сделал благодаря Перлзу, что я – источник своих жизненных трагедий, и я же – ключ к их разрешению. Никто, кроме меня, не способен указать как мне жить, пускай и с высоты тысячелетней мудрости. Любой догме должно пройти сквозь здоровый личный скептицизм, эту примерочную пригодности жизненных ценностей и установок, отправных точек. Сколько бы я ни старался окружить себя знакомствами, знакомыми, друзьями, братьями, внутри я остаюсь в одиночестве: «Я пришел в этот мир одинокий и голый, и таким я из этого мира и уйду». Мысли об одиночестве, о трагичности существования вообще, о смерти, о боли, о неисключительности меня – эти данности, которые выступили сквозь поверхностные слои обыденного сущестования, с которыми я столкнулся лицом к лицу и которые требовали к себе какого-то иного отношения, кроме отрицания. Перлз помог мне понять и отбросить всю словесную мишуру, которой я прикрывал все свои неудачи, страхи и боли прошлого: «Роза – это роза – это роза». В книге последователя Перлза, Джона Энрайта, приводится высказывание Фритца по поводу одиночества: «Чувство одиночества – это быть одному плюс поток дерьма». Быть одному – это действительно быть одному, но сюда примешиваются какие-то ворохи мыслей, фантазий, превращающие возможность побыть с собой в вялотекущий кошмар, квинтэссенцией которого выступает мысль о своей нетаковости: я недостаточно хорош, со мной что-то не так; и отстраненное, формальное сочуствие близких (кому нравится вспоминать, что он тоже боится своего одиночества?) лишь усугубляют положение. Перлз – это находка для всех мудрствующих невротиков, если они действительно к нему прислушаются. Спустя несколько лет я нашел это крайностью – отбросить любые попытки обобщения, интерпретации событий, происходящих со мной, отказ от каких-либо оценок, но у такой практики есть очень полезное свойство – практика внутреннего молчания позволила нащупать свой центр, мысли словно матовое стекло делают чувства нечеткими и размазанными, пристальное внимание к назойливому внутреннему голосу, который все говорит и говорит без умолку, с целью выслушать его и приглушить, в конечном итоге приводит к внутренней чистоте. Внутренняя жизнь, лишенная всех этих абстрактных психоаналитических нагромождений, становится более простой и, как сама жизнь, предельно мудрой. Мое тело способно говорить со мной посредством чувств. Если я прислушаюсь к нему, я услышу собственные потребности. Когда я чего-то хочу, я иду и делаю, я говорю да, без всякого «но…», потому что за этим «но…» следует все что угодно, лишь бы не делать, не проявлять воли, не принимать решений и остаться там, где я есть. У гештальта я обнаружил и другой неприятный побочный эффект – опора на себя привела меня к деланной независимости от окружающих, вылившейся просто в наплевательское отношение к близким, мастерски обставленное фразами о раздельности наших территорий: «Твои чувства – это твои чувства», об ответственности: «Ты ответственна за все, что происходит с тобой». Все это верно, но в руках блуждающего ума, эти утверждения становятся опасными спекуляциями, приносящими много боли. Но на самом деле, самое важное было начать двигаться и что-то делать, в конце концов, ошибки – это не грехи, и мы имеем на них суверенное право.

И вот корабль мой свободный

И вот корабль мой свободный
Под парусами и знаменами
До ветра быстрый и голодный
До вод безбрежных и студеных

Бежит стремительно к зениту,
Где солнце, чуть касаясь глади,
Из меди жаркой и гранита
Свой круг точеный в бездне плавит.

Вскрывая брюхо исполину,
Корабль режет синеву
И, поклонившись господину,
Воздавши почести ему,

Лечу к звезде, что на востоке,
В бездонной пропасти лечу
И в этом вихревом потоке
Достать с небес ее хочу.

Я знаю: ты так далека,
Во льду почти недостижима,
Лечу в туманных облаках,
Лечу к заснеженным вершинам.

Теперь опасная свобода -
С такой великой высоты
Открыто взору слишком много
И... слишком много пустоты.

И свет твой глазу слишком ярок,
Я в нем сгораю до глубин,
Я - серый пепельный огарок,
Я - невесомый сизый дым.

В неосязаемом обличье
Я воспаряю в черноту,
И боевой бросаю клич я,
Бросаю грозно никому.

Теперь ты ближе и маняще,
Мерцаешь жаркой белизной,
И дух мой некогда блестящий,
Покрылся вечной сединой.

Из этой старческой дремоты
Мне нет обратного пути
И нету праведней заботы,
Чем беззаботно плыть в тиши.

Моя звезда все так же светит
Своей холодной красотой,
Корабль маяк в волнах не встретит
И не вернется в порт домой.

О жизни и смерти

Позавчера умерла моя двоюродная сестра Лена. На протяжении многих лет она вела борьбу с лейкемией, но болезнь победила. За мою недолгую жизнь мы виделись с Леной не так уж и часто, в моей памяти этих встреч шесть или семь, но одна мне особенно запомнилась. Мы прогуливались по вечерней набережной Томска, или по проспекту, или по узким проулкам - это не так уж важно, мы говорили о многом, Лена с неподдельной живостью интересовалась прочитанным мною, тем, что я пишу, а я с удивлением, про себя отмечал, что этот подросток непривычно для своих лет интересуется творчеством. Вообще интересуется - эта особенная живость в движениях, взгляде, ее голосе - Лена была наполнена какой-то особенной энергией. Я не отличаюсь особым тактом в общении, кажется, я поинтересовался тогда о ее болезни (это был краткий период затишья, надежд и веры).
- Я долго боролась с болезнью, - сказала Лена с особой задумчивостью, - в какой-то момент я даже потеряла надежду, что останусь жива, не поставила на себе крест, но просто продолжала существовать. А когда болезнь чудесным образом отступила, я поняла, что смотрела все это время собственной смерти в глаза. После такого начинаешь особенно любить жизнь.
Со мной говорил не подросток, со мной говорила зрелая женщина, полная жизни, счастливая только от осознания того, что получила великий дар - провести некоторое время здесь, на земле. И эти слова пристыдили меня - вполне здорового юношу, знакомым со смертью лишь по обезличенным констатациям из новостей, учебников по судебной медицинской экспертизе (было такое мимолетное увлечение), я не смотрел ей в лицо, она не дышала на меня тленом, оттого, видимо, мне просто тратить свою драгоценную жизнь на бездарные вещи.
Хочу сказать тебе спасибо, Лена, за твои слова - это один из немногих, но очень дорогих мне моментов, которые я храню в своей памяти, пускай эти слова теперь и не дойдут до адресата.

Списочки претензий

Великий Фритц Перлз, практикуя гештальт-терапию, ввел такое понятие как мини-сатори - небольшое осознавание, просветление, когда разрозненные части мозаики вдруг встают на свои места. Вероятно, в такие моменты человек должен испытывать некоторое удовлетворение или эйфорию или что-то еще в таком роде, например, вскакивать посреди ночи как Менделеев и рисовать таблицы элементов. Но почему же? Неужели все осознавания в нашей жизни - это приятные события, неужели осознавание не может нести в себе нечто неприятное? Из прошлых длительных отношений я вынес несколько полезных для себя уроков. Я понял одну фундаментальную ошибку, которая дает некоторые тактические выгоды, но стратегически, в дальносрочной перспективе, ведет, как правило, к краху отношений. Стремясь заполучить объект своего обожания, некоторые мужчины начинают играть в игру: изображать из себя рыцарьков, эдаких безумно влюбленных романтиков, готовых до утра хрипеть под окнами обожаемой серенады, осыпать лепестками роз, носить на руках и совершать прочие романтические выкрутасы. Но рано или поздно этот медово-романтический-розовый цвет опадает, и мужчина возвращается к более-менее привычному для себя образу жизни, введя поправки на то, что теперь необходимо считаться с предметом своего обожания, раз уж он завелся в его жизни. Предмету обожания это приходится, как правило, не по вкусу: где эти розы? где серенады до утра? лепетания на ушко приятных речей? бесконечные люблю, целую, твой котик, мосик, песик, лелик, болик и т.д.? И объект обожания вдруг преображается и становится весьма таким уже субъектом, заявляющим о своих правах и претензиях. Где этот? тот, которого я любила, которого встретила, с которым согласилась? Субъекты садятся за стол переговоров, начинают обсуждать, но все эти обсуждения сводятся, как правило, к фиаско одного из дискутирующих. Но ведь и правда, я был вот таким, а теперь не делаю того и этого, что делал для нее раньше. Хорошо, дорогая, позволь мне все исправить. Этого обвинительного запала хватает ненадолго и все возвращается к тому же: стол переговоров, фиаско. И так по восходящей спирали. Рано или поздно такая игра надоедает и либо обожаемая делает ручкой, либо обожаемый потихоньку исчезает из жизни ненаглядной. Хотя, количество финалов, вероятно, более разнообразно - наши подопытные могут договориться и вести сносное существование: бесконечно садиться за протертую до дыр скатерть и терпеть бесконечные фиаско. Мне показался очевидным выход из этого порочного круга: не разыгрывать из себя то, чего я в действительности не предствляю. Если человеку рядом со мной будет некомфортно в условиях моего привычного уклада, то он об этом заявит и мы расстанемся без лишних слез, соплей и ненужных переживаний, ну а если ему придется по нраву в моем уютном и привычном укладе, то, милости просим. Но уравнение оказалось не таким простым, в нем появились переменные, которые, по всей видимости, не имеют отношения ко мне: пытаясь изначально быть таким какой я есть, я столкнулся с тем, что списочек претензий может быть выдвинут и после прошествия некоторого времени, когда вроде все было и замечательно и ты вроде такой какой и был, а претензии все-таки загадочным образом появляются. Неужели это какая-то загадочная женская изюминка, некоторый ей присущий тип поведения с мужчиной. Мой пытливый мужской ум как будто видит за всеми этими разнообразными формулировками: "ты не достаточно..." или "ты просто не..." какую-то единую движущую силу, но пока не могу понять какую. Обычно я очень болезненно реагирую не претензии - ведь это был добровольный выбор, никто никого не обманывал, не давал никаких обещаний, все было по доброй воле, но... В какие-то критические моменты существования добрая воля двух взрослых существ, согласившихся быть сейчас и здесь вместе загадочным образом испаряется, забывается, рациональные доводы (ну ведь мы изначально договаривались?) не работают, любые попытки отойти от злополучного стола переговоров: злиться, предъявлять ультиматумы, притворяться амебой - бесполезно. Я начинаю чувствовать себя объектом приложения некоторой женской психической силы, которой абсолютно все-равно как я реагирую, ей важно себя выразить и получить результат, а именно, добиться требуемого. Конечно, все мы люди разные, каждый приходит к другому со своим багажом убеждений, видений, теорий, опыта - в таком состоянии неизбежно столкновение интересов, но списочек претензий и придирок моему воспаленному уму видится каким-то систематическим поведением, возникающим с определенной периодичностью в определенные моменты совместной жизни, как будто что-то неискоренимое. Какой выход? Смириться? Бороться? Изменить свое отношение к этому? Ну мини-сатори на то и мини, чтобы не дать мне ответы на все вопросы.

Кубы и пространства

Пространства, заключенные в кубы

Бетона, стали, водосточных труб,

Рождают серые туманные клубы,

Прохожий сам становится как куб.


Шаги пунктиром измеряют время -

Мерилом времени являются шаги.

Зияют рты, как рассеченный кремень,

Блистают лаком черным сапоги.


И многотонная прохожего громада

Над улицей вздымается толпой.

Разголосилась звонкая рулада,

Многоголосый раздается вой.


Течет прохожий старою аллеей,

С аллей течет по лентам площадей,

Сечется надвое витриной бакалеи,

Искрится светом мертвенных огней.


Сквозь монолитные бетонные равнины

Свой чахлый цвет рождает лепесток,

Горят в листве прозрачные рубины,

Узор их тянется из трещин на восток.


Плечо прохожего разбито о плечо,

Спина собой стеснила чью-то грудь.

Заговорил прохожий важно, горячо:

- Эй, проходи! Мне так не продохнуть!


Измолот лист, растоптаны рубины

Тяжелой поступью начищенных сапог -

Не терпят серые бетонные равнины

Все обращенное из недр на восток.

Верхом по рейтингам

Журнал "Newsweek" любезно составил для нас мета-список ста лучших романов. И победителем объявлен... Толстой "Война и мир". Что же, весьма похвально - русского классика вывели на первую строчку и роман вполне достойный, но для меня все равно это спорная позиция. Правда, к удивлению своему, не обнаружил в этом списочке ни Гоголя, ни Пушкина, ни Достоевского. Рейтинг в целом получился про-европейский, даже про-американский, выкинуть оттуда несколько имен и вполне так себе выйдет списочек 100 лучших западных романов.
Вот еще рейтинг  - уже кардинально отличающийся от первого, Толстой уплыл почти в третью десятку, на первых местах уже Рабле и Сервантес. "Дон Кихот" - это вообще любимец различных рейтингов, хотя я не особо в восторге от него, пусть и имя героя нарицательно, пусть это и изобличающая пародия на рыцарский роман. Но списочек радует больше своим космополитизмом.
Вот очень поучительный  список, составленый Бродским для своих студентов, разнится с первыми двумя кардинально, здесь вам и священные ведические тексты (надобно полистать) и Гомер в первых рядах, думаю, познакомиться с ним поближе на досуге.
Но самый поразительный рейтинг составила BBC. "Кто у нас величайший автор?" - вопрошаем. Не удивляйтесь - это Толкиен. Не спорю, неплохой автор, оказал влияние на литературу, но чтобы первый и самый значительный? Но если вчитаться в первую двадцатку, то логика совершенна ясна - вернее ее отсутствие: Милн с "Винни-Пухом" по соседству с Толстым - это нечто невообразимое. Вряд ли здесь необходимы дополнительные комментарии.

А. Белый "Петербург"

С каким-то особым мучением писал рецензию на этот роман. Перекраивал, выкидывал огромные куски текста, переписывал и остался в целом работой недоволен, но... Когда-то точку ставить необходимо. Точка поставлена.
Что до моего отношения к "Петербургу" - это великолепный роман, я обожаю подобного рода беллетристику, мне очень близка именно такая романная структура, именно такой особый "косноязычный" слог, именно такая художественная эстетика.

 

Collapse )

Корабль

Старое стихотворение, ничего особенного, но, в отличие от моих многих, более-менее слаженное:

И вот корабль мой свободный

Под парусами и знаменами

До ветра быстрый и голодный

До вод безбрежных и студеных

 

Бежит стремительно к зениту,

Где солнце, чуть касаясь глади,

Из меди жаркой и гранита

Свой круг точеный в бездне плавит.

 

Вскрывая брюхо исполину,

Корабль режет синеву

И, поклонившись господину,

Воздавши почести ему,

 

Лечу к звезде, что на востоке,

В бездонной пропасти лечу

И в этом вихревом потоке

Достать с небес ее хочу.

 

Я знаю: ты так далека,

Во льду почти недостижима,

Лечу в туманных облаках,

Лечу к заснеженным вершинам.

 

Теперь опасная свобода -

С такой великой высоты

Открыто взору слишком много

И... слишком много пустоты.

 

И свет твой глазу слишком ярок,

Я в нем сгораю до глубин,

Я серый пепельный огарок,

Я невесомый сизый дым.

 

В неосязаемом обличье

Я воспаряю в черноту,

И боевой бросаю клич я,

Бросаю грозно никому.

 

Теперь ты ближе и маняще,

Мерцаешь жаркой белизной,

И дух мой некогда блестящий,

Покрылся вечной сединой.

 

Из этой старческой дремоты

Мне нет обратного пути

И нету праведней заботы,

Чем беззаботно плыть в тиши.

 

Моя звезда все так же светит

Своей холодной красотой,

Корабль маяк в волнах не встретит

И не вернется в порт домой.