Поминки по Безкалитникову

И вот корабль мой свободный

Thu, 12 Nov 2009 03:28:52 GMT

И вот корабль мой свободный
Под парусами и знаменами
До ветра быстрый и голодный
До вод безбрежных и студеных

Бежит стремительно к зениту,
Где солнце, чуть касаясь глади,
Из меди жаркой и гранита
Свой круг точеный в бездне плавит.

Вскрывая брюхо исполину,
Корабль режет синеву
И, поклонившись господину,
Воздавши почести ему,

Лечу к звезде, что на востоке,
В бездонной пропасти лечу
И в этом вихревом потоке
Достать с небес ее хочу.

Я знаю: ты так далека,
Во льду почти недостижима,
Лечу в туманных облаках,
Лечу к заснеженным вершинам.

Теперь опасная свобода -
С такой великой высоты
Открыто взору слишком много
И... слишком много пустоты.

И свет твой глазу слишком ярок,
Я в нем сгораю до глубин,
Я - серый пепельный огарок,
Я - невесомый сизый дым.

В неосязаемом обличье
Я воспаряю в черноту,
И боевой бросаю клич я,
Бросаю грозно никому.

Теперь ты ближе и маняще,
Мерцаешь жаркой белизной,
И дух мой некогда блестящий,
Покрылся вечной сединой.

Из этой старческой дремоты
Мне нет обратного пути
И нету праведней заботы,
Чем беззаботно плыть в тиши.

Моя звезда все так же светит
Своей холодной красотой,
Корабль маяк в волнах не встретит
И не вернется в порт домой.

Эссе для любимой

Thu, 15 Oct 2009 05:20:43 GMT

Вчера падал первый снег. Невзрачный, белесый, почти невесомый опадал он в морозный неприветливый день. Первое дыхание зимы. А к ночи вдруг опушился снег и засыпал мутным туманом, хлестая лицо, руки, не давая пройти, уводя прохожих прочь к укрытиям. Болезненная желтизна месяца провисла сквозь мрак туч. Это первое дыхание тяжелой зимы, похожее на обрюхаченную старуху, готовую вот-вот разродиться и укрыть сверкающим льдом улицы, дома, деревья, балконные перила, сверкать своей белизной длинные зимние месяцы. А пока это бело-бурая рябь оголенной земли, это грязные лужи с летящими в них фонарями, с летящими в них ногами и хлюпом. Назавтра все исчезнет, назавтра синее небо, такое ясное и такое леденящее, с проталиной молодого месяца. Давай пожелаем не пустить этот холод в наши дома и в наши с тобой души. Пусть лед не сковывает наши сердца, пусть с жаром бьются они. Я хочу обнять тебя, принять, услышать твои слова, услышать о нескончаемом жарком лете и солнце, пускай за окном леденящая степь. Твои объятия и твоя любовь греет меня сильнее, чем уют дома, чем пламя – их мнимая жизнь пуста, в них нет человеческой души.

О жизни и смерти

Thu, 08 Oct 2009 03:11:40 GMT

Позавчера умерла моя двоюродная сестра Лена. На протяжении многих лет она вела борьбу с лейкемией, но болезнь победила. За мою недолгую жизнь мы виделись с Леной не так уж и часто, в моей памяти этих встреч шесть или семь, но одна мне особенно запомнилась. Мы прогуливались по вечерней набережной Томска, или по проспекту, или по узким проулкам - это не так уж важно, мы говорили о многом, Лена с неподдельной живостью интересовалась прочитанным мною, тем, что я пишу, а я с удивлением, про себя отмечал, что этот подросток непривычно для своих лет интересуется творчеством. Вообще интересуется - эта особенная живость в движениях, взгляде, ее голосе - Лена была наполнена какой-то особенной энергией. Я не отличаюсь особым тактом в общении, кажется, я поинтересовался тогда о ее болезни (это был краткий период затишья, надежд и веры).
- Я долго боролась с болезнью, - сказала Лена с особой задумчивостью, - в какой-то момент я даже потеряла надежду, что останусь жива, не поставила на себе крест, но просто продолжала существовать. А когда болезнь чудесным образом отступила, я поняла, что смотрела все это время собственной смерти в глаза. После такого начинаешь особенно любить жизнь.
Со мной говорил не подросток, со мной говорила зрелая женщина, полная жизни, счастливая только от осознания того, что получила великий дар - провести некоторое время здесь, на земле. И эти слова пристыдили меня - вполне здорового юношу, знакомым со смертью лишь по обезличенным констатациям из новостей, учебников по судебной медицинской экспертизе (было такое мимолетное увлечение), я не смотрел ей в лицо, она не дышала на меня тленом, оттого, видимо, мне просто тратить свою драгоценную жизнь на бездарные вещи.
Хочу сказать тебе спасибо, Лена, за твои слова - это один из немногих, но очень дорогих мне моментов, которые я храню в своей памяти, пускай эти слова теперь и не дойдут до адресата.

Списочки претензий

Tue, 06 Oct 2009 02:59:31 GMT

Великий Фритц Перлз, практикуя гештальт-терапию, ввел такое понятие как мини-сатори - небольшое осознавание, просветление, когда разрозненные части мозаики вдруг встают на свои места. Вероятно, в такие моменты человек должен испытывать некоторое удовлетворение или эйфорию или что-то еще в таком роде, например, вскакивать посреди ночи как Менделеев и рисовать таблицы элементов. Но почему же? Неужели все осознавания в нашей жизни - это приятные события, неужели осознавание не может нести в себе нечто неприятное? Из прошлых длительных отношений я вынес несколько полезных для себя уроков. Я понял одну фундаментальную ошибку, которая дает некоторые тактические выгоды, но стратегически, в дальносрочной перспективе, ведет, как правило, к краху отношений. Стремясь заполучить объект своего обожания, некоторые мужчины начинают играть в игру: изображать из себя рыцарьков, эдаких безумно влюбленных романтиков, готовых до утра хрипеть под окнами обожаемой серенады, осыпать лепестками роз, носить на руках и совершать прочие романтические выкрутасы. Но рано или поздно этот медово-романтический-розовый цвет опадает, и мужчина возвращается к более-менее привычному для себя образу жизни, введя поправки на то, что теперь необходимо считаться с предметом своего обожания, раз уж он завелся в его жизни. Предмету обожания это приходится, как правило, не по вкусу: где эти розы? где серенады до утра? лепетания на ушко приятных речей? бесконечные люблю, целую, твой котик, мосик, песик, лелик, болик и т.д.? И объект обожания вдруг преображается и становится весьма таким уже субъектом, заявляющим о своих правах и претензиях. Где этот? тот, которого я любила, которого встретила, с которым согласилась? Субъекты садятся за стол переговоров, начинают обсуждать, но все эти обсуждения сводятся, как правило, к фиаско одного из дискутирующих. Но ведь и правда, я был вот таким, а теперь не делаю того и этого, что делал для нее раньше. Хорошо, дорогая, позволь мне все исправить. Этого обвинительного запала хватает ненадолго и все возвращается к тому же: стол переговоров, фиаско. И так по восходящей спирали. Рано или поздно такая игра надоедает и либо обожаемая делает ручкой, либо обожаемый потихоньку исчезает из жизни ненаглядной. Хотя, количество финалов, вероятно, более разнообразно - наши подопытные могут договориться и вести сносное существование: бесконечно садиться за протертую до дыр скатерть и терпеть бесконечные фиаско. Мне показался очевидным выход из этого порочного круга: не разыгрывать из себя то, чего я в действительности не предствляю. Если человеку рядом со мной будет некомфортно в условиях моего привычного уклада, то он об этом заявит и мы расстанемся без лишних слез, соплей и ненужных переживаний, ну а если ему придется по нраву в моем уютном и привычном укладе, то, милости просим. Но уравнение оказалось не таким простым, в нем появились переменные, которые, по всей видимости, не имеют отношения ко мне: пытаясь изначально быть таким какой я есть, я столкнулся с тем, что списочек претензий может быть выдвинут и после прошествия некоторого времени, когда вроде все было и замечательно и ты вроде такой какой и был, а претензии все-таки загадочным образом появляются. Неужели это какая-то загадочная женская изюминка, некоторый ей присущий тип поведения с мужчиной. Мой пытливый мужской ум как будто видит за всеми этими разнообразными формулировками: "ты не достаточно..." или "ты просто не..." какую-то единую движущую силу, но пока не могу понять какую. Обычно я очень болезненно реагирую не претензии - ведь это был добровольный выбор, никто никого не обманывал, не давал никаких обещаний, все было по доброй воле, но... В какие-то критические моменты существования добрая воля двух взрослых существ, согласившихся быть сейчас и здесь вместе загадочным образом испаряется, забывается, рациональные доводы (ну ведь мы изначально договаривались?) не работают, любые попытки отойти от злополучного стола переговоров: злиться, предъявлять ультиматумы, притворяться амебой - бесполезно. Я начинаю чувствовать себя объектом приложения некоторой женской психической силы, которой абсолютно все-равно как я реагирую, ей важно себя выразить и получить результат, а именно, добиться требуемого. Конечно, все мы люди разные, каждый приходит к другому со своим багажом убеждений, видений, теорий, опыта - в таком состоянии неизбежно столкновение интересов, но списочек претензий и придирок моему воспаленному уму видится каким-то систематическим поведением, возникающим с определенной периодичностью в определенные моменты совместной жизни, как будто что-то неискоренимое. Какой выход? Смириться? Бороться? Изменить свое отношение к этому? Ну мини-сатори на то и мини, чтобы не дать мне ответы на все вопросы.

Кубы и пространства

Wed, 09 Sep 2009 05:37:56 GMT

Пространства, заключенные в кубы

Бетона, стали, водосточных труб,

Рождают серые туманные клубы,

Прохожий сам становится как куб.

Шаги пунктиром измеряют время -

Мерилом времени являются шаги.

Зияют рты, как рассеченный кремень,

Блистают лаком черным сапоги.

И многотонная прохожего громада

Над улицей вздымается толпой.

Разголосилась звонкая рулада,

Многоголосый раздается вой.

Течет прохожий старою аллеей,

С аллей течет по лентам площадей,

Сечется надвое витриной бакалеи,

Искрится светом мертвенных огней.

Сквозь монолитные бетонные равнины

Свой чахлый цвет рождает лепесток,

Горят в листве прозрачные рубины,

Узор их тянется из трещин на восток.

Плечо прохожего разбито о плечо,

Спина собой стеснила чью-то грудь.

Заговорил прохожий важно, горячо:

- Эй, проходи! Мне так не продохнуть!

Измолот лист, растоптаны рубины

Тяжелой поступью начищенных сапог -

Не терпят серые бетонные равнины

Все обращенное из недр на восток.

Верхом по рейтингам

Tue, 07 Jul 2009 06:09:57 GMT

Журнал "Newsweek" любезно составил для нас мета-список ста лучших романов. И победителем объявлен... Толстой "Война и мир". Что же, весьма похвально - русского классика вывели на первую строчку и роман вполне достойный, но для меня все равно это спорная позиция. Правда, к удивлению своему, не обнаружил в этом списочке ни Гоголя, ни Пушкина, ни Достоевского. Рейтинг в целом получился про-европейский, даже про-американский, выкинуть оттуда несколько имен и вполне так себе выйдет списочек 100 лучших западных романов.
Вот еще рейтинг - уже кардинально отличающийся от первого, Толстой уплыл почти в третью десятку, на первых местах уже Рабле и Сервантес. "Дон Кихот" - это вообще любимец различных рейтингов, хотя я не особо в восторге от него, пусть и имя героя нарицательно, пусть это и изобличающая пародия на рыцарский роман. Но списочек радует больше своим космополитизмом.
Вот очень поучительный список, составленый Бродским для своих студентов, разнится с первыми двумя кардинально, здесь вам и священные ведические тексты (надобно полистать) и Гомер в первых рядах, думаю, познакомиться с ним поближе на досуге.
Но самый поразительный рейтинг составила BBC. "Кто у нас величайший автор?" - вопрошаем. Не удивляйтесь - это Толкиен. Не спорю, неплохой автор, оказал влияние на литературу, но чтобы первый и самый значительный? Но если вчитаться в первую двадцатку, то логика совершенна ясна - вернее ее отсутствие: Милн с "Винни-Пухом" по соседству с Толстым - это нечто невообразимое. Вряд ли здесь необходимы дополнительные комментарии.

А. Белый "Петербург"

Fri, 03 Jul 2009 03:18:13 GMT

С каким-то особым мучением писал рецензию на этот роман. Перекраивал, выкидывал огромные куски текста, переписывал и остался в целом работой недоволен, но... Когда-то точку ставить необходимо. Точка поставлена.
Что до моего отношения к "Петербургу" - это великолепный роман, я обожаю подобного рода беллетристику, мне очень близка именно такая романная структура, именно такой особый "косноязычный" слог, именно такая художественная эстетика.

«Петербург» - это образец символисткой прозы начала 20 века. Андрей Белый – поэт, прозаик, виртуозно владеющий словом. «Петербург» больше, чем роман: философия Белого вплетена в фактуру романа, каждое слово окрашено индивидуальным почерком мастера.

Я проявляю особую осторожность в каком либо анализе, за этим теряется всякая целостность, но все же он необходим, поскольку произведение – явление не только индивидуальное, но и культурно-историческое, простирается за пределы личности в культурный контекст, в котором роман создавался. В таком ключе Андрей Белый - наследник русской литературной традиции, перенесший и закрепивший традиции эти на новую (а в его пору новомодную) почву символизма. Но Белый не подражатель, он не просто заимствует мотивы, уже разрабатывавшиеся до него, он их ассимилирует и наполняет своим, индивидуальным содержанием. «Петербург» Белого при всех очевидных своих связях с творчеством, прежде всего, Пушкина, Гоголя и Достоевского – произведение глубоко индивидуальное, отражающее не только неординарную личность Белого, но и пронизанное преданной любовью к русской словесности, к русской литературе.

Каковы эти связи «Петербурга» с русской литературной традицией? «Петербург» - роман социально-значимого содержания, он, если хотите, даже политичен: оправдан ли терроризм, как средство революционной борьбы? Но если для Достоевского такого сорта вопросы – первостепенной важности, то для Белого они скорее выступают фоном, сценой для спектакля иного рода. В «Братьях Карамазовых» отцеубийство преподносится Достоевским как событие фатальное, неизбежное, случающееся, пускай убийца и не Дмитрий, у Белого – разворачивающаяся пружина готовящегося покушения на Апполона Аблеухова руками его сына, Николая, так и не разжимается – история оборачивается фарсом: преступление вообще обессмысливается – Учреждение несостоятельно, сенатор же оказывается немощным стариком. Не свершение для «Петербурга» можно обозначить как его лейтмотив: Николай и Софья Дудкина – несостоявшиеся любовники, Сергей Сергеевич Дудкин - несостоявшийся самоубийца и муж. И наказания Николай Аблеухов избегает, сосланный отцом не куда-нибудь, а в Египет. Связи с Достоевским отрывочны, мозаичны и не так глубоки. А вот мотивам из «Медного всадника» посвящено немалое количество страниц, Андрей Белый разрабатывает их по-своему, со свойственной ему грандиозностью и фантастичностью: «В этот час полуночи на скалу упали и звякнули металлические копыта; конь зафыркал ноздрей в раскаленный туман»… «По камням понеслось тяжелозвонко цоканье – через мост: к островам. Пролетел в туман Медный Всадник»… «И гремел удар за ударом; за ступенью там раздроблялась ступень; и вниз сыпались камни под ударами тяжелого шага: к темно-желтому чердаку, от площадки к площадке, шел упорно наверх металлический кто-то и грозный; на ступень со ступени теперь сотрясающим грохотом падало много тысяч пудов: обсыпались ступени; и – вот уже: с сотрясающим грохотом пролетела у двери площадка»… «Петербург» Белого – это Петербург «Медного Всадника»: эпиграфы, цитаты, скрытые и явные – роман дышит пушкинской поэзией. Но наиболее прочная связь у Белого все же с Гоголем, их сближает язык, что говорить, обоих обвиняли в косноязычности (но я занимаю диаметрально противоположную позицию: и у Гоголя, и у Белого я нахожу особую пластичность, особый подход к слову, любые деформации законными, подчиненными особому складу личности). Их сближает и подход к творчеству – носы, шляпы, шинели: вот человек, вот они – жители Петербурга, детали временами довлеют над целым, довлеют и оживают. Сближает и характерная для творчества обоих фантастичность, вплетаемая в реальность и становящееся явлением обыденным, это и любовь к типу, субъекту – обобщенному, наделенному универсальным содержанием, чем-то общечеловеческим, что обнаруживается в каждом. Вот пример замечательной мимикрии, характерной для всей структуры «Петербурга», Белый явно использует гоголевский стиль, как будто эхом, как будто пишет свои «Мертвые души»: «Жители островов поражают вас какими-то воровскими ухватками; лица их зеленей и бледней всех земнородных существ; в скважину двери проникнет островитянин – какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками; и того гляди выпросит – на вооружение фабрично-заводских рабочих; загуторит, зашепчется, захихикает: вы дадите; и потом не будете вы больше спать по ночам; загуторит, зашепчется, захихикает ваша комната: это он, житель острова – незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый, его – нет как нет; он уж – в губернии; и глядишь – загуторят, зашепчутся там, в пространстве, уездные дали; загремит, загуторит в уездной дали там – Россия». Много, много повторов, на гоголевский манер – тройных с разными прилагательными к одному существительному, замыкающих и начинающих предложение, то, вдруг возникающие в следующем пассаже посередине, переливаются, чередуются, идут стройным рядом. Замечательная игра со словом, нет ощущения перегруженности, текст хорош, хотя и труден. Прозе этих двух авторов присущ пафос и гиперболизация, наделенные особой иронией и в то же время, поражающие своими грандиозностью и размахом, в случае Белого – это особого рода масштабы, чего стоит только сцена смерти Липпанченко: «Это было последним сознательным впечатлением обыденной действительности; теперь сознание ширилось; чудовищная периферия его внутрь себя всосала планеты; и ощущала их – друг от друга разъятыми органами; солнце плавало в расширениях сердца; позвоночник калился прикосновением сатурновых масс; в животе открылся вулкан».

У Белого деформация объективной реальности подчинена внутренним движениям личности, в этом нет ничего новаторского, но в «Петербурге» - личность особого типа, она лишена того рационального, в крайней степени ретрофлексивного налета, которым облечены герои Достоевского. Но сходства, как мне кажется, есть – имеет место психологическая близость двух типов. Герои Белого – легкие истерики, истерики вскользь, у Достоевского эти деформации обширнее и явнее. Герой Белого – иррационален, его мысли – это мыслеобразы, внутренняя речь обрывается, ей присущи недосказанность, скачки, иногда слабо связанные ассоциациями или предметом мыслей – нить, ведущая к дублинскому художнику. Джойсу лишь предстоит раскрыть «мозговые игры» с недостижимой реалистичностью и совершенством, внутренняя жизнь джойсовских героев развернется с невиданным размахом, с маниакальной скрупулезностью, микроскопической точностью внутренней жизни, Джойс – гиперреалист, но это еще в будущем. Двух художников сближает и другое обстоятельство: оба выраженные слуховики, их проза должна звучать. «При том лицо его лоснилось» - яркий пример звукопрозы, главка уж совсем по-джойсовски заканчивается на аккорде: «…И трубы машины мычали во здравие быкобойца, как бык под ножом быкобойца». Хотя, тут я допускаю намеренный анахронизм, заканчивается как раз таки по-белому. Сближающий джойсово-белый мотив – город. Но города у них как нельзя разные. Город Белого порабощает горожанина и превращает его в тень, и на улице из тени вырастает горожанин. У Джойса город гиперреалистичен, но он фон. У Белого город довлеет, город-призрак, город – титаническое и мрачное создание, однако, на страницах «Петербурга» выступает с особой отчетливостью, поражает и детальностью и в то же время своей фантастичностью и раздутостью. «Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов с бесконечностью в бесконечность бегущих пересекающихся теней. Весь Петербург – бесконечность проспекта, возведенного в энную степень. За Петербургом же – ничего нет» - город-миф. «Огненным мороком вечером залит Невский. И горят бриллиантовым светом стены многих домов: ярко искрятся из алмазов сложенные слова: «Кофейня», «Фарс», «Бриллианты Тэта», «Часы Омега». Зеленоватая днем, а теперь лучезарная, разевает на Невский витрина свою огненную пасть; всюду десятки, сотни адских огненных пастей: эти пасти мучительно извергают на плиты ярко-белый свой свет; мутную мокроту изрыгают они огневою ржавчиной» – демонический город!

Еще один прием, сближающий «Петербург» с «Улиссом» - наличие синхронизаций, у Белого их не так много, и они не так детально проработаны, как у Джойса, но они есть (главка: «Провизжала ночная собака»).

Первая точка синхронизации: «Наконец, Сергей Сергеевич Лихутин быстро стал раздеваться; разделся, покрылся байковым одеялом, и – одеяло слетело; Сергей Сергеевич Лихутин опустил ноги на пол, невидящим взором уставился в какую-то точку и неожиданно для себя самого громким шепотом зашептал:

– «Аа! Как это вам нравится. Пристрелю, как собаку…»

Тогда из-за стенки обиженно раздался голосок, слезливый и громкий.

– «Чтó вы это?»

– «Ничего… так себе…»»

Вторая точка:

«Миг – и Софья Петровна была у столика; но едва она дотронулась до чужого письма, как там за стеной поднялся яростный шепот; постель скрипнула.

– «Чтó вы это?»

Из-за стенки ответили ей:

– «Ничего… так себе»».

Психологизм Белого весьма специфичен, специфичен и глубоко индивидуален. Можно отметить его особую яркость, детальность, особенно, что касается любых пограничных состояний – это и сцена неудавшегося самоубийства Лихутина, это и раздвоение личности Дудкина. Фантастическая составляющая романа – тема особая для разговора, это и гротеск и фантастика в чистом виде, с гоголевским колоритом, но без специфичной для Гоголя иронии с особым для Белого размахом и серьезностью – оживающей над котелками кариатидой, с оживающим медным всадником, мчащимся сквозь ночной Петербург. «Второе пространство сенатора» - плавное, почти незаметное перемещение из наличествующей реальности в реальность сна – это, мне кажется, отражает и действительную динамику психики – ускользающая граница перехода в момент засыпания. Сон не сумбурен, но его наполнение фантастично, Белый расщепляет сознание и тело, сознание обретает во сне собственную жизнь, становится самостоятельным существом. Оно же, «второе пространство», имеет продолжение – то, что являлось сном Апполона Апполоновича, имеет и позднее продолжение в «Апполон Апполоновиче» - рыцарек, ипостась Апполона Апполоновича во сне, теперь, на балу, видится ему посторонней фигурой – намеренная фантазия, умышленное стирание граней между происходящим в реальности и вымыслом. Объективная и субъективная реальности у Белого смешаны, между ними – зыбкая грань, временами незаметная – это тип шизофренического мышления.

«Петербург» - великолепный пример беллетристики, роман замечателен, считаю обязательным к прочтению и сожалею, что о творчестве Андрея Белого – еще одной жемчужины русской классической прозы, сегодня говорится пренебрежительно мало.

Корабль

Mon, 15 Jun 2009 08:21:12 GMT

Старое стихотворение, ничего особенного, но, в отличие от моих многих, более-менее слаженное:

И вот корабль мой свободный

Под парусами и знаменами

До ветра быстрый и голодный

До вод безбрежных и студеных

Бежит стремительно к зениту,

Где солнце, чуть касаясь глади,

Из меди жаркой и гранита

Свой круг точеный в бездне плавит.

Вскрывая брюхо исполину,

Корабль режет синеву

И, поклонившись господину,

Воздавши почести ему,

Лечу к звезде, что на востоке,

В бездонной пропасти лечу

И в этом вихревом потоке

Достать с небес ее хочу.

Я знаю: ты так далека,

Во льду почти недостижима,

Лечу в туманных облаках,

Лечу к заснеженным вершинам.

Теперь опасная свобода -

С такой великой высоты

Открыто взору слишком много

И... слишком много пустоты.

И свет твой глазу слишком ярок,

Я в нем сгораю до глубин,

Я серый пепельный огарок,

Я невесомый сизый дым.

В неосязаемом обличье

Я воспаряю в черноту,

И боевой бросаю клич я,

Бросаю грозно никому.

Теперь ты ближе и маняще,

Мерцаешь жаркой белизной,

И дух мой некогда блестящий,

Покрылся вечной сединой.

Из этой старческой дремоты

Мне нет обратного пути

И нету праведней заботы,

Чем беззаботно плыть в тиши.

Моя звезда все так же светит

Своей холодной красотой,

Корабль маяк в волнах не встретит

И не вернется в порт домой.

Прости!

Tue, 09 Jun 2009 03:47:33 GMT

Я прошу прощения у тебя

За те слова о ней, которые

Так причиняют боль -

Это отравление крови.

И даже так - на телепатическом

Расстоянии эти фигуры,

Игры слов и прочее.

Эти ипостаси дуры

(Я так именую в сердцах).

Хотя моя вина, чья же еще?

Приобретают ядовитый размах.

И я закрываю глаза… Воронье,

Оно так и кружит за стенками век,

Но ты, самый близкий к груди человек,

Я хочу прижать тебя и, стиснув зубы,

Проплакать мольбою в твои губы…

Сам не свой

Thu, 28 May 2009 08:24:47 GMT

Горестно мне, горестно!
Порыдай навзрыд,
Седовласой порослью,
Язвами укрыт.
Заснежило утренней
Ледяной росой.
Временами смутными
Я бреду босой.
Ни пути, ни ветра
Мне не разобрать.
В перелесках лета
Убираюсь вспять.
Что же ты хорошая?
Чем я не такой?
Непосильной ношею
Сам себе не свой.

Ыыы...

Fri, 15 May 2009 07:09:36 GMT

"Отношение Белого к звуку «ы» имело специфический характер... «Я боюсь буквы Ы. Все дурные слова пишутся с этой буквы: р-ыба (нечто литературно бескровное (…)), м-ыло (мажущаяся лепешка из всех случайных прохожих), п-ыль (нечто вылетающее из диванов необитаемых помещений), д-ым (окурков), т-ыква (нечто очень собой довольное), т-ыл (нечто противоположное боевым позициям авангарда)»... Далее, критикуя коллективную деятельность в издательстве «Мусагет», к которому он имел прямое отношение, Белый говорит про коллективное «ыыы Мусагета»: «мы – стало мыы, мыыы». Последний оттенок «значения» звука «ы» был для Белого довольно устойчивым, он выражал в его глазах психологию толпы и ущемление личного начала... Характерно также, что в своей «поэме о звуке», посвященной описанию звуковых первообразов в их изначальном космогоническом смысле, Белый не говорит о звуке «ы»; лишь однажды он вскользь упоминает, что «ы» – «животный зародыш»"...
Из комментариев к книге Белого "Петербург". Да простят меня комментаторы, что не ссылаюсь на них, ибо не знаю кто вы.
Современое "гы-гы-гы" - выражение насмешливого тупоумства или хмурого тугоумства, или того и другого одновременно.

Прогулки по Петербургу Белого

Thu, 14 May 2009 11:04:01 GMT

Путешествую. Ввел для себя новую привычку - походный дневничок. Я открывал свои страницы после того, как закрывалась последняя, романная. Из лени, по-быстрому, бегло пробегался диагонально по чувствам, переживаниям, но это были уже грубые, подслеповатые пассажи. Чтение-писание открывает гораздо больше. Записками поделюсь, чувствами тоже, сейчас о самом Белом и его Питере ни слова, ни слова.

Из младенческого...

Thu, 14 May 2009 04:47:22 GMT

Перечитываю от скуки свои стихи. Интересно, у кого-нибудь возникает непереносимость написанного тобою же, но в более юном возрасте? Хотя некоторые вещи я именно люблю, вот уж не знаю за что, но как водится, любят за просто так.

Пророчество.

Грезится мне или не грезится?

Пойти поодаль к старому дереву,

Веревку пробросить и на суку повеситься,

Болтаться качелями по ветру.

Снимите меня осторожно, прохожие,

На траву благодарную положите,

Не разбейте отчаянную голову, осторожнее,

И веки прикройте, если сможете.

В саван белесый с макушкой укутайте,

И в дом отеческий печально проводите,

Чтобы старушка меня там оплакала.

- Что же наделал сыночек мой родненький?

В губы меня охладевшие тронете,

В путь невозвратный благословляете.

Ну что же печально, родные, так стонете?

Грехи многочисленные слезно прощаете.

Гроб с шелковыми подушками закрываете,

Напрочь гвоздями равнодушными заколачиваете,

Тихо под сети корней опускаете,

Землю щепотками - фонтанами распускаете.

Какое благодатное все-таки занятие

Лежать, руки скрестив на груди опущенной,

На шее тяжелое христово распятие,

Флаги на шпилях в траур приспущены.

Какое долгожданное одиночество,

Своей безысходностью настигающее.

Сбылось мое детское пророчество -

Я все-таки издох впечатляюще.

Обо мне чиркнут пару строк в учебники,

Чтобы стройные половозрелые школьницы

Писали, вздыхая, глупые сочинения,

Когда не до сочинений, весна ведь на улице…

Полифония и все такое

Tue, 12 May 2009 09:35:22 GMT

Гениальность полифонической книги в том и состоит, что в ней содержится куда больше, чем осознано автором. За это так ценят Гомера и Аристофана, Лукиана и Овидия, Данте, Рабле и Свифта, Гофмана и Гете, Достоевского и Толстого. Есть известная прелесть в том, что критика разъясняет тебе твои собственные мысли, учит тебя понимать некогда написанные тобой произведения и вновь переносит тебя в их атмосферу, – с оттенком легкой иронии пишет один из творцов интеллектуальной прозы, – мало кто не испытал при этом чувство, которое можно было бы наиболее точно передать фразой: «Possible que j'ai eu tant d'esprit *?»
* Неужели я в самом деле так умен? (фр).
Гарин И.И. "Век Джойса"

Околоджойсовское

Tue, 12 May 2009 06:09:26 GMT

Есть книга И.И. Гарина "Век Джойса" - объемная и темная. Кто-нибудь Гарина знает? А, впрочем, брошу-ка я его, надоела мне вся эта темная бестолковая заумь, пойду классиков почитаю.

Хоружий "Улисс" в русском зеркале"

Fri, 08 May 2009 03:44:54 GMT

Книга Хоружего «Улисс» в русском зеркале» требует такого же объемного предисловного погружения, как и сам роман ирландского классика. На поверхности совершенно абсурдные обстоятельства: а Хоружий-то и не литератор никакой вовсе и если верить сличению со словарем так выходит, что советский физик, философ и богослов. Каким же образом академик и доктор физико-математических наук подвизался на сей труд, на перевод непереводимого? Показательно обсуждение на одном из блогов, где в краткой и ультимативной форме переводчику поставлен диагноз, а «скука Джойса доводит меня до исступления, но это ядовито-опасная скука…». Все это вызывает недоумение и чесь в затылке. Странное и двойственное впечатление, книга Хоружего попала под мой непредвзятый взгляд, текст сам реконструировал автора – весьма интеллектуальный, глубокий, сострадательный литературовед… а тут такое. Замешательство. И я в той же позиции, что и Хоружий в начале Джойса, личность отталкивает, а подспудно отталкивает текст, падает доверие к ним обоим (к тексту, как компетентному переводу, к переводчику, как адекватному в трудностях перевода) и требуется усилие, чтобы остаться непредвзятым и идти дальше. Идем дальше. Хоружий в пику оппонентам, а, по его же заверениям, в оппонентах оказались все литературные демиурги за редким и слишком малым исключением, дает иную картину в «Русском зеркале», дает и ответ на вопрос, каким образом судьба подвела его к Джойсу и его «Одиссее» и это очень драматичная история бесконечного мытарства. Но, конечно, достоинство «Зеркала» в другом, как ни крути, это редчайший по глубине своей анализ, настолько глубокий, насколько и обширный, затрагивающий и вовлекающий не только личность Джойса, его особый психологический строй, не только внешние обстоятельства жизни художника – этого всего мало, приходится забегать далеко, к связям и параллелям в литературе, особом артефактном положении романа в стройном классическом ряду. Вот уж, действительно дикобраз среди людей, чей череп не вписывается в эволюционную цепь. Детально разбирается и сам текст, его особенности, индивидуальность поэтики Джойса, «Улисс» как предтеча «Поминок по Финнегану», которому Набоков со своей солнечной изящностью оттенил: «одна из величайших неудач в литературе». И делается это с такой сострадательностью, с такой любовью и в хорошем смысле преклонением перед Текстом и Художником, с такой литературной силой, что невольно попадаешь под чары, и не верится, что Хоружий смог сделать это из лживых, дилетантско-заносчивых побуждений. Книга будет интересна не только тем, кому небезразличен Ирландец, она, если выразиться пошло, весьма политична и изобличающая для русской литературной среды, пусть в этом хотя бы на грамм истинного положения вещей. Особенно я рекомендовал бы ее для начинающих литераторов, ищущих, экспериментирующих (в чьей и я когорте и ладье) с текстом, вы получите в руки не просто интуитивные находки, а целый Краткий Атлас Анатомии и Физиологии Текста. И пусть Хоружего профессиональные литераторы (пять лет отскучавшие за партами филологических и литературоведческих аудиторий, за что были награждены обтянутым винилом удостоверением) высокомерно именуют дилетантом, но я за такой дилетантизм.

Экспромт №3 "Speculor"

Wed, 06 May 2009 17:39:57 GMT

Литература - это спекуляции на мифах, но она одна из тех немногих областей человеческого знания, которая изобличает себя с самого начала, что делает ее наиболее искренним выражением человеческой натуры.

Экспромт №2

Wed, 06 May 2009 05:08:31 GMT

Жил некогда очень хороший портретист по фамилии Безруков. Выдавался в основном он своими пристрастием к выпивке и любовью к бордельной жизни, несвойственной, конечно, талантливым художникам. И вот, после смерти Безрукова, как и полагается, к нему пришла слава и почет, ему выделили собственной уголок в галерее, но из всех работ любителей художеств восхищала лишь одна: обнаженная натура в мрачной комнате с загадочной подписью: Л. Ш. Много светлых голов ломали свои же светлые головы, что бы могла означать загадочная подпись? Кто говорил о первых буквах фамилии и имени неизвестной протагонистки, кто о первых буквах из бессмертного шекспировского произведения, якобы в картине есть скрытые аллюзии на "Гамлета" и что они только не напридумывали, эти мудрецы. И лишь Потапов, смотритель того самого борделя, ухмылялся, глядя на картину и вспоминал встречу с художником в день, когда он картину писал:
- Мне знакома эта дамочка на портрете, - произнес Потапов, - но почему вы его подписали таким странным манером?
- А, - отмахнулся Безруков, ковыляя и выдыхая свежим кислым перегаром, - любимая шлюха. Принеси-ка мне лучше еще водочки.
На что любимая шлюха беззубо рассмеялась и затянула какую-то похабную песенку.

Экспромт №1

Wed, 06 May 2009 04:42:48 GMT

Приходит как-то критик в гости к выдающемуся писателю и говорит:
- Я прочитал ваш роман, несомненно, это лучшее, что выходило из-под вашего пера, очень актуальная тема: о трудной жизни обезьян в связи с нехваткой бананов, - но писатель лишь хитро улыбнулся на это.
- Дорогой мой критик, это роман не об обезьянах и уже тем более не о бананах, хотя и то и другое слово в нем присутствуют.

Расскажите о постмодернизмах

Wed, 29 Apr 2009 03:12:42 GMT

Роман не имеет продолжения в том виде, в котором он задумывался мною на начальных этапах, несколько попыток комбинаций с текстом приводили к одному и тому же - на утро мой текст вызывал раздражительную ухмылку. Подражая Джойсу и его замечательному исследователю Хоружему, я решил поэкспериментировать с текстом, по понятным причинам замыслы на этот счет не раскрываются. У меня вопрос к моей маленькой аудитории: назовите ярких представителей постмодернизма в литературе. У меня вертится в голове Умберто Эко, с которым состоялось мое знакомство посредством "Имени Розы". Не знаю, перевод ли, или что-то еще повлияло на мой вердикт о совершенной бездарности вещи, ее энциклопедической бездарности, никаких текстовых игр, за исключением неумелой мимикрии под гибрид средневекового романа и детектива. И если Эко - постмодернист, то по каким генетическим признакам его причислили к этому эндемическому виду?

Как же так?

Thu, 23 Apr 2009 04:11:00 GMT

Как-то тихо прошло, только сегодня встретил новость: вчера 110 лет со дня рождения Набокова. Гениальный писатель, ну и что, что эмигрант, ну и что, что жил в Америке, что так и не вернулся на родину? А ведь хотел! Такие величины не имеют ни родины, ни национальной принадлежности, ни любого другого при-, я бы отмечал всем миром! Спасибо вам, Владимир Владимирович, что вы были с нами и творили, спасибо от всего сердца. Хочется процитировать, но тогда придется выложить все ваши тексты.

Набоков vs. Джойс

Tue, 21 Apr 2009 08:51:05 GMT

В качестве наброска к портрету «Улисса»: тандем Набокова и Джойса. Они встречались в конце 30-х и в приватной беседе Джеймс раскаялся: «Ужасная ошибка. Ради рекламы романа. Очень сожалею об этом». Разговор шел об опорных схемах к «Улиссу». Критический инструментарий оказался бессилен в попытках препарировать нечто, что не укладывалось в каноны, если следовать Хоружему, английского буржуазного романа, критика касалась либо выпуклых деталей, типа особая телесность и физиологичность, либо неаналитического, чувственного неприятия или особого восторженного преклонения перед «Улиссом», но не было ни одной работы, попытавшейся беспристрастно препарировать творческое разнообразие современной Одиссеи.

И Джойс был фактически вынужден предложить публике две системы символов, со свойственной ему полушутливой серьезностью и таких же расплывчато-неясных. Эти ключи требовали приложения пытливого ума, чтобы извлечь из них что-нибудь стоящее. Набоков категорично заявил, что эти схемы не более как «скучный вздор», сочиненные Джойсом ради шутки и в своей статье об «Улиссе» не уделяет им совершенно никакого внимания, его взгляд устремлялся то к удивительным джойсовским пассажам, его стилевой игре и потоку сознания, то к особым приемам синхронизации – со свойственной только ему чувственной зоркостью. Но художник – иррационалист вряд ли смог бы проникнуться тяжеловесной, очень глубокой концепцией художника – схоласта. Детали для Набокова – елочные игрушки, ткань, создающая атмосферу, разбросанные тут и там без дела, они скорее служили шумным фоном, в гранях которых причудливо преломлялись лучи набоковского гения. У Джойса, наоборот, любая деталь, подхваченная особым творческим вихрем, приходила сначала в движение, и, будучи пропущенной сквозь, занимала строго отведенное ей место, наполненная особым содержанием. И, если вспоминать «Поминки по Финнегану» - точку апогея, то и язык в конечном итоге был вовлечен в эту систему тоже, это был всепожирающий цунами. Показательна полярность гениев, но особое отличие выражено не в самом итоге, точке завершения, а именно в процессе, акте творения. Все творчество и Набокова и Джойса можно рассматривать как метароман, и каждую подчиненную единицу (роман, рассказ), как процессуальные феномены, не имевшие действительного окончания (особенно ясно это прослеживается в бесконечности редактур и дополнений, выполненных Джойсом при публикации «Улисса», лишь каким-то невероятным усилием воли дистанцировавшимся от него). И каждый метароман является отражением самого художника: у Набокова на первый план выступает феноменальная созерцательность, гармония хаоса, какого-то высшего непознаваемого порядка, иррациональное начало. У Джойса суррогатом действительности выступает собственная художественная концепция, суперсистема, благодаря которой он становится полновластным богом, богом в каждой вещи, придающим ей значение и смысл, хотя и в его процессе я оставляю место творческой иррациональности и наитию, но в гораздо меньшей степени, чем в наследии Набокова. Все это не означает, что Набоков был не прав совершенно в своем выпаде, это лишь показывает ту несомненную разницу между двумя подходами к творческому процессу двух мэтров и ту избирательность видения действительности, присущей художникам, которая находит свое выражение не только в творчестве, но и в критических отзывах.

Поминки по роману

Fri, 17 Apr 2009 08:22:49 GMT

После очередной и очень длительной паузы практически заставил себя сесть за уже запылившуюся весьма вещь - роман с рабочим, но, думаю, уже окончательным названием "Пилигрим и голубка". Это уже третья редакция, а фактически написание заново - есть в этом какое-то графоманское увлечение. Герои выросли, повзрослели и вообще очень сильно изменились, за ними изменились и декорации и вся сюжетная нить. И хорошо и слава богу. Начал читать предыдущий вариант и то, что казалось мне удачным - теперь безжалостно вычеркнуто. Теперь начало такое:

Что может сказать мне нумерология относительно числа семь? Я могу прибавить к нему еще две координаты: девятый месяц две тысячи третьего года от рождения младенца Иисуса. Я готов обратиться к звездам и их фатальным конфигурациям, но они раздражающе молчат. История шлет синопсисы прошлого, но я отбрасываю их, как мало относящиеся к делу, генеалогические древа умерших и рожденных вновь отбрасываю тоже – хотя адепты могли бы разглядеть в них какое-нибудь метемпсихотическое родство. Но у пилигримов случается так, что в ретроспективных своих блужданиях, среди песочных дюн минувшего, встречаются им призрачные миражи – видения, будто вся их солнечная жизнь: от самых пеленок и до рокового часа подчинена небесным расписаниям. Ускользающие от взгляда фатумы то и дело разбрасываются приметами, которые с нумизматической кропотливостью необходимо разглядеть среди обманчиво блестящей слюды. А потому морось, серебрившая в опаловых сферах фонарей, небесная синева, сходившая с лица городской площади, наливавшаяся бронзой восходящего светила, жестяное цоканье банки и бумажный шорох рекламного проспекта, встретившие меня – исходящего – открылись впоследствии роковыми знаками грядущего.

Остров Калипсо лежал в волнах гудящих автомобилей, озябшей толпы, змеей вползавшей в двери метрополитена и пунктиром являвшейся наружу, синхронно пребывающим вагонам. Пунктир вытягивался, полз и замирал у остановок, у запрещающих сигналов светофора, вновь лился по переходам и, разбежавшись в разные стороны, наконец исчезал в отбывающих автобусах, дверях магазинов, арках домов и подъездах. Одиссей, несомый общим течением, наметил облегченный спуском, затрудненный шедшими навстречу путь по широкому проспекту вниз, к берегам Итаки, к третьему переулку, минуя трамвайные пути, аптечной лавке и красно-белой вывеске супермаркета, где следовало свернуть налево. Бледный, с уже оголенными клумбами двор встретил его затхлым запахом почерневшей от сырости листвы, которую дворник гнал от себя метлой в маленькие курганы, выстраивая их в грубых изломах асфальта, просевшего и искрошившегося. Одиссей миновал двор, он прошел сквозь аллею почти оголившихся тополей, протиснулся сквозь чугунные ворота, застонавшие от прикосновения и, миновав все препятствия, проник в серый бессолнечный холл. Неузнанный сонной билетершей, он некой карточкой заверил о тайной принадлежности к прессе. И будь герой не столь невнимателен, то последние знамения в виде двух лестничных пролетов вверх и вверх (между ними разросшийся папоротник на высоком окне) и афиша с именем и портретом художницы, задержали бы его у последней преграды. Несомненно, такое событие привело бы фатумов в полное замешательство, но к их счастью, герой замешкался лишь на мгновение, чтобы прочитать внимательно имя, ознакомиться со списками спонсоров, ухмыльнуться при виде знакомых имен и фамилий, еще раз оглядеть крупный портрет и даже приметить в нижнем углу тиражную цифру.

Торжествуйте, могущественные тени, все предначертанное вами сбывается! Я отворил дверь и, перешагнув порог, навсегда остался в этой галерее, преследующей меня с фотографической ясностью в моем отчаянном безумстве. Она была наполнена призрачными линиями солнечных фигур, налитых пушистой взвесью, пересекаемых фигурами более плотными: троих посетителей, немо застывших в разных сочетаниях, квадратами рам, нитевидной чугунной статуей, стеклянистой витриной у входа, лакированной тумбой, над которой, восседая на стуле, скрючился контролер. И вдруг все пришло в движение: комната наполнилась звуками, взвесь вздрогнула при моем появлении, словно рыбная стайка, контролер застеклил глаза в черепашьей оправе очками, но все равно сощурился, пытаясь внимательно осмотреть меня.

- Ваш билет? – прощебетала она, птичьими глазками оглядев карточку с обеих сторон и, возвращая, вынесла вердикт – Все в порядке. Я не расслышала, из какой вы газеты?

- Из провинциальной, - я улыбнулся в ответ, - вы не против, если я осмотрюсь?

- Ну конечно! – старушка встрепенулась, привстала и, слегка изогнувшись в поклоне, вытянула свои голубиные лапки в указующем жесте.

- А Елена…

- Скоро будет, вы проходите, - заворковала несколько взволновано, поглядывая на часы, похлопывая себя по бедру и подрагивая седовласой головкой в такт часовому ходу.

Глаза, затуманенные бельмом, смотрели невидяще, будто сквозь, пронзая. Лицо, высохшее от времени, собранное в пепельные складки. Тяжелая изможденная старость сквозь стекло. На следующем снимке тот же старик, только теперь он сидел неподвижно на скамейке, дым сизым вихрем парил, источаемый гиацинтовым угольком на кончике жеванной папиросы. Соломенное поле желтело сзади, разрезав у горизонта тяжелую небесную синь. Старик горбился под гнетом собственной дряхлости, под гнетом волн предгрозового ветра, пригнувшем налитые зерном колоски. Остов человеческой никчемности в богом забытом месте. Может быть и нет уже в живых. Лежит в земле сырой без памяти. А рожь по-прежнему колосится в поле под тяжестью тучного неба.

Мгновения, выхваченные и застывшие в узких отрезках. Склоняюсь над девушкой, над которой минуту назад нависал мой случайный сосед (теперь нам суждено двигаться в этом танце по кругу), он уткнулся носом в какую-то невнятную акварель. Рука запрокинута за голову, волос змеится у тонкой шеи, у вычерченной ключицы. Вторая рука у груди, прикрыла холмики. Отвернулась, не смотрит в объектив. Нога согнута в колене, скрывая девичий пушок чуть ниже пупочка. Игра света и тени, кожа кажется гладкой, словно у мраморной статуэтки. Пенорожденая. И белая пена взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене в той зародилась.[1]

- Вам нравится? – девичий, почти детский голосок и легкая, воздушная тень дрогнули за левым плечом, подступили ближе - приторным ароматом фиалкового цвета.

- Очень, - я выпрямился и обернулся к ее широкой приветственной улыбке. Взгляд ее заскользил по моему пиджаку, застыв на тайном нагрудном знаке, - Я даже придумал удачную подпись к ней.

- Значит пресса, - она замолчала, обнажив бледные изумруды глаз, в такт искренней улыбке, отчего я сам невольно заулыбался. В этой немой как вечность паузе, владыки довольно потирали ладони. Молодая пара вышла, кланяясь, мужчина почесал затылок, отвернувшись спиной у дальней стены галереи, старушка, медленно перебиравшая когтистыми пальцами билеты, в таком обманчивом относительном положении напоминала большую неповоротливую, диковинных расцветок черепаху, - Вот как? Впрочем, удачные подписи это как раз по вашей части. Можно поинтересоваться как вас зовут? Странно, что вас награждают этими безымянными шильдиками, словно имена журналистов с названиями газет составляют какую-то особенную тайну.

[1] Гесиод. «Теогония». (Пер. В.В. Вересаева.) ст. 190-19

Поминки по "Улиссу"

Wed, 08 Apr 2009 02:45:07 GMT

"Улисс" Джойса в свое время произвел небольшой переворот в моем представлении о писателе в частности и о литературе вообще. Он стал ценным вкладом в мой собственный литературный опыт - его новаторские техники письма мне понравились настолько, что был период неумелого подражания ему, так появился один из моих рассказов, который я обязательно выложу сюда, и несколько сцен романа с рабочим названием "Пилигрим и голубка". Сейчас я занимаюсь изучением материалов, связанных с этим романом. Первой под руку попалась лекция Набокова, которую он читал студентам, необычно читать отзыв мэтра о мэтре, кстати, Набоков с Джойсом даже встречались в Париже и что-то обсуждали (по-моему, это был перевод романа Достоевского "Братья Карамазовы"), Набоков в свойственной ему манере и высказывал свое восхищение Джойсом и критиковал безудержное восхищение читательской братии отдельными главами романа, в целом его взгляд хорош тем, что он поверхностен, в пику тому же Хоружему, который переводил "Улисса" и чей анализ, несомненно, более детальный. И еще один труд Гарина "Век Джойса" ляжет в основу моего собственного анализа "Улисса".

Тарас Бульба от Бортко

Mon, 06 Apr 2009 04:54:35 GMT

«Тарас Бульба» от Бортко – удивителен. Удивителен прежде всего тем, что режиссер, снявший великолепную во всех отношениях картину «Собачье сердце», может таким же загадочным образом проштрафиться в «Тарасе Бульбе».

Патетически предъявляемый патриотизм Тараса (Богдан Ступко) блестит как лакированный новехонький туфель, и смотрится так же хорошо на фоне панорам украинских степей и хуторов, да среди праздных и прозябающих в пьянстве и безделии казаков Запорожья, и очень хорошо, что этой теме уделено такое обстоятельное внимание. Но совершенно безумно этот же туфель выглядит в разгаре боя, непроницаемый вид Андрия (Игорь Петренко), ни один мускул на лице которого не дрогнул, предавшего и секущего своих же товарищей, выглядит куда убедительней и вызывает куда больший эмоциональный прилив. Патриотизм – вещь хорошая, но и как любое другое идеологическое блюдо, подавать его стоит ко времени и к месту, а не пускать в любую удобную и неудобную к этому минуту. А вышло так, что казачество только и было занято тем, что рассуждало о широте земли русской, русской же исключительности души и прочих высоких русских материях, причем рассуждают и делятся этим с товарищами и супостатами даже будучи насаженными на копья, крюки, зарубленными и в других предсмертных композициях. Бортко – великолепный драматург, великолепный режиссер, покуда дело касается драмы, но как дело доходит до баталий (а это, следует заметить, львиная доля ленты), то складываются самые удручающие впечатления, такое ощущение, что режиссер не обременял себя особо изучением внушающего фонда фильмов по тематике, а решил сразу рубить с плеча и снимать с собственным видением, но собственное видение на поверку оказывается не лучшим подспорьем. Совершенно безумное пристрастие к крупным планам, когда в разгар боя на сцене вдруг возникает острие копья, аккуратно вонзающееся в бедное бедро, или вспоротое саблей брюхо - замораживающие, разрушающие совершенно динамику сцены, сводящие атмосферу боя практически на нет. Ленивые статисты, праздно перекладывающие сабли на фоне разгоряченного Тараса, рубящего врага и не забывающего при этом ввернуть еще несколько фраз патриотического характера выглядят в духе карикатур Гоголя, но сводят трагедию и весь ужас боя в слишком уродливую и стыдливо-смешную смесь. Сами массовые сцены весьма неубедительны и лишены той самой массовости, ради которой собственно они и имеются в фильмах.

Любовная линия проведена пунктиром и не составляет какой-либо значимой фигуры, что весьма большое упущение для эпической драмы и совершенно несопоставимо с финальной ее трагедией. А ведь именно любовь к панночке Эльжбете Мазовецкой (Магдалена Мельцаж) приводит Андрия к предательству товарищей, выступлению его под польскими знаменами и как развязка, убийству Андрия отцом, что абсолютно необъяснимо физиологическими порывами этой страстной пары (а из фильма так и выходит). Из традиционно центральной эта тема отошла на несправедливую периферию, что весьма печально. А ведь есть почти хрестоматийный образец – «Храброе сердце», к примеру.

Удивляет и музыкальное наполнение из-под пера Корнелюка, при всей моей личной нелюбви к его творчеству, делая эту личную скидку, все же остаюсь во мнении, что это непростительная халтура для фильма такого уровня.

Порадовала игра актеров, Бортко собрал добрую казачью команду талантливых людей. Ступка хорош! И смотрится действительно как высеченный тяжелым и смутным временем казак. И Остап (Игорь Вдовиченков) с Андрием, как добрые сыновья такого казака, ну а столь уважаемого мною Сергея Дрейдена в роли жида Янкеля я полюбил еще больше и считаю его одной из ярчайших звездочек этого фильма и действительным его украшением. Ну а в Михаиле Боярском, сыгравшего казака Шило уже как-то клишировано и заезжено проглядывается все тот же бравый мушкетер.

В целом фильм очень неровный, контрапункт выверенных, красивых, талантливых сцен с совершенно провальными и бездарными.