Поминки по Безкалитникову

И вот корабль мой свободный
Под парусами и знаменами
До ветра быстрый и голодный
До вод безбрежных и студеных

Бежит стремительно к зениту,
Где солнце, чуть касаясь глади,
Из меди жаркой и гранита
Свой круг точеный в бездне плавит.

Вскрывая брюхо исполину,
Корабль режет синеву
И, поклонившись господину,
Воздавши почести ему,

Лечу к звезде, что на востоке,
В бездонной пропасти лечу
И в этом вихревом потоке
Достать с небес ее хочу.

Я знаю: ты так далека,
Во льду почти недостижима,
Лечу в туманных облаках,
Лечу к заснеженным вершинам.

Теперь опасная свобода -
С такой великой высоты
Открыто взору слишком много
И... слишком много пустоты.

И свет твой глазу слишком ярок,
Я в нем сгораю до глубин,
Я - серый пепельный огарок,
Я - невесомый сизый дым.

В неосязаемом обличье
Я воспаряю в черноту,
И боевой бросаю клич я,
Бросаю грозно никому.

Теперь ты ближе и маняще,
Мерцаешь жаркой белизной,
И дух мой некогда блестящий,
Покрылся вечной сединой.

Из этой старческой дремоты
Мне нет обратного пути
И нету праведней заботы,
Чем беззаботно плыть в тиши.

Моя звезда все так же светит
Своей холодной красотой,
Корабль маяк в волнах не встретит
И не вернется в порт домой.

Вчера падал первый снег. Невзрачный, белесый, почти невесомый опадал он в морозный неприветливый день. Первое дыхание зимы. А к ночи вдруг опушился снег и засыпал мутным туманом, хлестая лицо, руки, не давая пройти, уводя прохожих прочь к укрытиям. Болезненная желтизна месяца провисла сквозь мрак туч. Это первое дыхание тяжелой зимы, похожее на обрюхаченную старуху, готовую вот-вот разродиться и укрыть сверкающим льдом улицы, дома, деревья, балконные перила, сверкать своей белизной длинные зимние месяцы. А пока это бело-бурая рябь оголенной земли, это грязные лужи с летящими в них фонарями, с летящими в них ногами и хлюпом. Назавтра все исчезнет, назавтра синее небо, такое ясное и такое леденящее, с проталиной молодого месяца. Давай пожелаем не пустить этот холод в наши дома и в наши с тобой души. Пусть лед не сковывает наши сердца, пусть с жаром бьются они. Я хочу обнять тебя, принять, услышать твои слова, услышать о нескончаемом жарком лете и солнце, пускай за окном леденящая степь. Твои объятия и твоя любовь греет меня сильнее, чем уют дома, чем пламя – их мнимая жизнь пуста, в них нет человеческой души.

Позавчера умерла моя двоюродная сестра Лена. На протяжении многих лет она вела борьбу с лейкемией, но болезнь победила. За мою недолгую жизнь мы виделись с Леной не так уж и часто, в моей памяти этих встреч шесть или семь, но одна мне особенно запомнилась. Мы прогуливались по вечерней набережной Томска, или по проспекту, или по узким проулкам - это не так уж важно, мы говорили о многом, Лена с неподдельной живостью интересовалась прочитанным мною, тем, что я пишу, а я с удивлением, про себя отмечал, что этот подросток непривычно для своих лет интересуется творчеством. Вообще интересуется - эта особенная живость в движениях, взгляде, ее голосе - Лена была наполнена какой-то особенной энергией. Я не отличаюсь особым тактом в общении, кажется, я поинтересовался тогда о ее болезни (это был краткий период затишья, надежд и веры).
- Я долго боролась с болезнью, - сказала Лена с особой задумчивостью, - в какой-то момент я даже потеряла надежду, что останусь жива, не поставила на себе крест, но просто продолжала существовать. А когда болезнь чудесным образом отступила, я поняла, что смотрела все это время собственной смерти в глаза. После такого начинаешь особенно любить жизнь.
Со мной говорил не подросток, со мной говорила зрелая женщина, полная жизни, счастливая только от осознания того, что получила великий дар - провести некоторое время здесь, на земле. И эти слова пристыдили меня - вполне здорового юношу, знакомым со смертью лишь по обезличенным констатациям из новостей, учебников по судебной медицинской экспертизе (было такое мимолетное увлечение), я не смотрел ей в лицо, она не дышала на меня тленом, оттого, видимо, мне просто тратить свою драгоценную жизнь на бездарные вещи.
Хочу сказать тебе спасибо, Лена, за твои слова - это один из немногих, но очень дорогих мне моментов, которые я храню в своей памяти, пускай эти слова теперь и не дойдут до адресата.

Великий Фритц Перлз, практикуя гештальт-терапию, ввел такое понятие как мини-сатори - небольшое осознавание, просветление, когда разрозненные части мозаики вдруг встают на свои места. Вероятно, в такие моменты человек должен испытывать некоторое удовлетворение или эйфорию или что-то еще в таком роде, например, вскакивать посреди ночи как Менделеев и рисовать таблицы элементов. Но почему же? Неужели все осознавания в нашей жизни - это приятные события, неужели осознавание не может нести в себе нечто неприятное? Из прошлых длительных отношений я вынес несколько полезных для себя уроков. Я понял одну фундаментальную ошибку, которая дает некоторые тактические выгоды, но стратегически, в дальносрочной перспективе, ведет, как правило, к краху отношений. Стремясь заполучить объект своего обожания, некоторые мужчины начинают играть в игру: изображать из себя рыцарьков, эдаких безумно влюбленных романтиков, готовых до утра хрипеть под окнами обожаемой серенады, осыпать лепестками роз, носить на руках и совершать прочие романтические выкрутасы. Но рано или поздно этот медово-романтический-розовый цвет опадает, и мужчина возвращается к более-менее привычному для себя образу жизни, введя поправки на то, что теперь необходимо считаться с предметом своего обожания, раз уж он завелся в его жизни. Предмету обожания это приходится, как правило, не по вкусу: где эти розы? где серенады до утра? лепетания на ушко приятных речей? бесконечные люблю, целую, твой котик, мосик, песик, лелик, болик и т.д.? И объект обожания вдруг преображается и становится весьма таким уже субъектом, заявляющим о своих правах и претензиях. Где этот? тот, которого я любила, которого встретила, с которым согласилась? Субъекты садятся за стол переговоров, начинают обсуждать, но все эти обсуждения сводятся, как правило, к фиаско одного из дискутирующих. Но ведь и правда, я был вот таким, а теперь не делаю того и этого, что делал для нее раньше. Хорошо, дорогая, позволь мне все исправить. Этого обвинительного запала хватает ненадолго и все возвращается к тому же: стол переговоров, фиаско. И так по восходящей спирали. Рано или поздно такая игра надоедает и либо обожаемая делает ручкой, либо обожаемый потихоньку исчезает из жизни ненаглядной. Хотя, количество финалов, вероятно, более разнообразно - наши подопытные могут договориться и вести сносное существование: бесконечно садиться за протертую до дыр скатерть и терпеть бесконечные фиаско. Мне показался очевидным выход из этого порочного круга: не разыгрывать из себя то, чего я в действительности не предствляю. Если человеку рядом со мной будет некомфортно в условиях моего привычного уклада, то он об этом заявит и мы расстанемся без лишних слез, соплей и ненужных переживаний, ну а если ему придется по нраву в моем уютном и привычном укладе, то, милости просим. Но уравнение оказалось не таким простым, в нем появились переменные, которые, по всей видимости, не имеют отношения ко мне: пытаясь изначально быть таким какой я есть, я столкнулся с тем, что списочек претензий может быть выдвинут и после прошествия некоторого времени, когда вроде все было и замечательно и ты вроде такой какой и был, а претензии все-таки загадочным образом появляются. Неужели это какая-то загадочная женская изюминка, некоторый ей присущий тип поведения с мужчиной. Мой пытливый мужской ум как будто видит за всеми этими разнообразными формулировками: "ты не достаточно..." или "ты просто не..." какую-то единую движущую силу, но пока не могу понять какую. Обычно я очень болезненно реагирую не претензии - ведь это был добровольный выбор, никто никого не обманывал, не давал никаких обещаний, все было по доброй воле, но... В какие-то критические моменты существования добрая воля двух взрослых существ, согласившихся быть сейчас и здесь вместе загадочным образом испаряется, забывается, рациональные доводы (ну ведь мы изначально договаривались?) не работают, любые попытки отойти от злополучного стола переговоров: злиться, предъявлять ультиматумы, притворяться амебой - бесполезно. Я начинаю чувствовать себя объектом приложения некоторой женской психической силы, которой абсолютно все-равно как я реагирую, ей важно себя выразить и получить результат, а именно, добиться требуемого. Конечно, все мы люди разные, каждый приходит к другому со своим багажом убеждений, видений, теорий, опыта - в таком состоянии неизбежно столкновение интересов, но списочек претензий и придирок моему воспаленному уму видится каким-то систематическим поведением, возникающим с определенной периодичностью в определенные моменты совместной жизни, как будто что-то неискоренимое. Какой выход? Смириться? Бороться? Изменить свое отношение к этому? Ну мини-сатори на то и мини, чтобы не дать мне ответы на все вопросы.

Пространства, заключенные в кубы

Бетона, стали, водосточных труб,

Рождают серые туманные клубы,

Прохожий сам становится как куб.


Шаги пунктиром измеряют время -

Мерилом времени являются шаги.

Зияют рты, как рассеченный кремень,

Блистают лаком черным сапоги.


И многотонная прохожего громада

Над улицей вздымается толпой.

Разголосилась звонкая рулада,

Многоголосый раздается вой.


Течет прохожий старою аллеей,

С аллей течет по лентам площадей,

Сечется надвое витриной бакалеи,

Искрится светом мертвенных огней.


Сквозь монолитные бетонные равнины

Свой чахлый цвет рождает лепесток,

Горят в листве прозрачные рубины,

Узор их тянется из трещин на восток.


Плечо прохожего разбито о плечо,

Спина собой стеснила чью-то грудь.

Заговорил прохожий важно, горячо:

- Эй, проходи! Мне так не продохнуть!


Измолот лист, растоптаны рубины

Тяжелой поступью начищенных сапог -

Не терпят серые бетонные равнины

Все обращенное из недр на восток.

Журнал "Newsweek" любезно составил для нас мета-список ста лучших романов. И победителем объявлен... Толстой "Война и мир". Что же, весьма похвально - русского классика вывели на первую строчку и роман вполне достойный, но для меня все равно это спорная позиция. Правда, к удивлению своему, не обнаружил в этом списочке ни Гоголя, ни Пушкина, ни Достоевского. Рейтинг в целом получился про-европейский, даже про-американский, выкинуть оттуда несколько имен и вполне так себе выйдет списочек 100 лучших западных романов.
Вот еще рейтинг  - уже кардинально отличающийся от первого, Толстой уплыл почти в третью десятку, на первых местах уже Рабле и Сервантес. "Дон Кихот" - это вообще любимец различных рейтингов, хотя я не особо в восторге от него, пусть и имя героя нарицательно, пусть это и изобличающая пародия на рыцарский роман. Но списочек радует больше своим космополитизмом.
Вот очень поучительный  список, составленый Бродским для своих студентов, разнится с первыми двумя кардинально, здесь вам и священные ведические тексты (надобно полистать) и Гомер в первых рядах, думаю, познакомиться с ним поближе на досуге.
Но самый поразительный рейтинг составила BBC. "Кто у нас величайший автор?" - вопрошаем. Не удивляйтесь - это Толкиен. Не спорю, неплохой автор, оказал влияние на литературу, но чтобы первый и самый значительный? Но если вчитаться в первую двадцатку, то логика совершенна ясна - вернее ее отсутствие: Милн с "Винни-Пухом" по соседству с Толстым - это нечто невообразимое. Вряд ли здесь необходимы дополнительные комментарии.

С каким-то особым мучением писал рецензию на этот роман. Перекраивал, выкидывал огромные куски текста, переписывал и остался в целом работой недоволен, но... Когда-то точку ставить необходимо. Точка поставлена.
Что до моего отношения к "Петербургу" - это великолепный роман, я обожаю подобного рода беллетристику, мне очень близка именно такая романная структура, именно такой особый "косноязычный" слог, именно такая художественная эстетика.

 

( Рецензия )

Старое стихотворение, ничего особенного, но, в отличие от моих многих, более-менее слаженное:

И вот корабль мой свободный

Под парусами и знаменами

До ветра быстрый и голодный

До вод безбрежных и студеных

 

Бежит стремительно к зениту,

Где солнце, чуть касаясь глади,

Из меди жаркой и гранита

Свой круг точеный в бездне плавит.

 

Вскрывая брюхо исполину,

Корабль режет синеву

И, поклонившись господину,

Воздавши почести ему,

 

Лечу к звезде, что на востоке,

В бездонной пропасти лечу

И в этом вихревом потоке

Достать с небес ее хочу.

 

Я знаю: ты так далека,

Во льду почти недостижима,

Лечу в туманных облаках,

Лечу к заснеженным вершинам.

 

Теперь опасная свобода -

С такой великой высоты

Открыто взору слишком много

И... слишком много пустоты.

 

И свет твой глазу слишком ярок,

Я в нем сгораю до глубин,

Я серый пепельный огарок,

Я невесомый сизый дым.

 

В неосязаемом обличье

Я воспаряю в черноту,

И боевой бросаю клич я,

Бросаю грозно никому.

 

Теперь ты ближе и маняще,

Мерцаешь жаркой белизной,

И дух мой некогда блестящий,

Покрылся вечной сединой.

 

Из этой старческой дремоты

Мне нет обратного пути

И нету праведней заботы,

Чем беззаботно плыть в тиши.

 

Моя звезда все так же светит

Своей холодной красотой,

Корабль маяк в волнах не встретит

И не вернется в порт домой.

Я прошу прощения у тебя

За те слова о ней, которые

Так причиняют боль -

Это отравление крови.

 

И даже так - на телепатическом

Расстоянии эти фигуры,

Игры слов и прочее.

Эти ипостаси дуры

 

(Я так именую в сердцах).

Хотя моя вина, чья же еще?

Приобретают ядовитый размах.

И я закрываю глаза… Воронье,

 

Оно так и кружит за стенками век,

Но ты, самый близкий к груди человек,

Я хочу прижать тебя и, стиснув зубы,

Проплакать мольбою в твои губы…

Горестно мне, горестно!
Порыдай навзрыд,
Седовласой порослью,
Язвами укрыт.
Заснежило утренней
Ледяной росой.
Временами смутными
Я бреду босой.
Ни пути, ни ветра
Мне не разобрать.
В перелесках лета
Убираюсь вспять.
Что же ты хорошая?
Чем я не такой?
Непосильной ношею
Сам себе не свой.

"Отношение Белого к звуку «ы» имело специфический характер... «Я боюсь буквы Ы. Все дурные слова пишутся с этой буквы: р-ыба (нечто литературно бескровное (…)), м-ыло (мажущаяся лепешка из всех случайных прохожих), п-ыль (нечто вылетающее из диванов необитаемых помещений), д-ым (окурков), т-ыква (нечто очень собой довольное), т-ыл (нечто противоположное боевым позициям авангарда)»... Далее, критикуя коллективную деятельность в издательстве «Мусагет», к которому он имел прямое отношение, Белый говорит про коллективное «ыыы Мусагета»: «мы – стало мыы, мыыы». Последний оттенок «значения» звука «ы» был для Белого довольно устойчивым, он выражал в его глазах психологию толпы и ущемление личного начала... Характерно также, что в своей «поэме о звуке», посвященной описанию звуковых первообразов в их изначальном космогоническом смысле, Белый не говорит о звуке «ы»; лишь однажды он вскользь упоминает, что «ы» – «животный зародыш»"...
Из комментариев к книге Белого "Петербург". Да простят меня комментаторы, что не ссылаюсь на них, ибо не знаю кто вы.
Современое "гы-гы-гы" - выражение насмешливого тупоумства или хмурого тугоумства, или того и другого одновременно.

Путешествую. Ввел для себя новую привычку - походный дневничок. Я открывал свои страницы после того, как закрывалась последняя, романная. Из лени, по-быстрому, бегло пробегался диагонально по чувствам, переживаниям, но это были уже грубые, подслеповатые пассажи. Чтение-писание открывает гораздо больше. Записками поделюсь, чувствами тоже, сейчас о самом Белом и его Питере ни слова, ни слова.

Перечитываю от скуки свои стихи. Интересно, у кого-нибудь возникает непереносимость написанного тобою же, но в более юном возрасте? Хотя некоторые вещи я именно люблю, вот уж не знаю за что, но как водится, любят за просто так.

Пророчество.

Грезится мне или не грезится?

Пойти поодаль к старому дереву,

Веревку пробросить и на суку повеситься,

Болтаться качелями по ветру.

 

Снимите меня осторожно, прохожие,

На траву благодарную положите,

Не разбейте отчаянную голову, осторожнее,

И веки прикройте, если сможете.

 

В саван белесый с макушкой укутайте,

И в дом отеческий печально проводите,

Чтобы старушка меня там оплакала.

- Что же наделал сыночек мой родненький?

 

В губы меня охладевшие тронете,

В путь невозвратный благословляете.

Ну что же печально, родные, так стонете?

Грехи многочисленные слезно прощаете.

 

Гроб с шелковыми подушками закрываете,

Напрочь гвоздями равнодушными заколачиваете,

Тихо под сети корней опускаете,

Землю щепотками - фонтанами распускаете.

 

Какое благодатное все-таки занятие

Лежать, руки скрестив на груди опущенной,

На шее тяжелое христово распятие,

Флаги на шпилях в траур приспущены.

 

Какое долгожданное одиночество,

Своей безысходностью настигающее.

Сбылось мое детское пророчество -

Я все-таки издох впечатляюще.

 

Обо мне чиркнут пару строк в учебники,

Чтобы стройные половозрелые школьницы

Писали, вздыхая, глупые сочинения,

Когда не до сочинений, весна ведь на улице…

Гениальность полифонической книги в том и состоит, что в ней содержится куда больше, чем осознано автором. За это так ценят Гомера и Аристофана, Лукиана и Овидия, Данте, Рабле и Свифта, Гофмана и Гете, Достоевского и Толстого. Есть известная прелесть в том, что критика разъясняет тебе твои собственные мысли, учит тебя понимать некогда написанные тобой произведения и вновь переносит тебя в их атмосферу, – с оттенком легкой иронии пишет один из творцов интеллектуальной прозы, – мало кто не испытал при этом чувство, которое можно было бы наиболее точно передать фразой: «Possible que j'ai eu tant d'esprit *?»
* Неужели я в самом деле так умен? (фр).
Гарин И.И. "Век Джойса"

Есть книга И.И. Гарина "Век Джойса" - объемная и темная. Кто-нибудь Гарина знает? А, впрочем, брошу-ка я его, надоела мне вся эта темная бестолковая заумь, пойду классиков почитаю.

Книга Хоружего «Улисс» в русском зеркале» требует такого же объемного предисловного погружения, как и сам роман ирландского классика. На поверхности совершенно абсурдные обстоятельства: а Хоружий-то и не литератор никакой вовсе и если верить сличению со словарем так выходит, что советский физик, философ и богослов. Каким же образом академик и доктор физико-математических наук подвизался на сей труд, на перевод непереводимого? Показательно обсуждение на одном из блогов, где в краткой и ультимативной форме переводчику поставлен диагноз, а «скука Джойса доводит меня до исступления, но это ядовито-опасная скука…». Все это вызывает недоумение и чесь в затылке. Странное и двойственное впечатление, книга Хоружего попала под мой непредвзятый взгляд, текст сам реконструировал автора – весьма интеллектуальный, глубокий, сострадательный литературовед… а тут такое. Замешательство. И я в той же позиции, что и Хоружий в начале Джойса, личность отталкивает, а подспудно отталкивает текст, падает доверие к ним обоим (к тексту, как компетентному переводу, к переводчику, как адекватному в трудностях перевода) и требуется усилие, чтобы остаться непредвзятым и идти дальше. Идем дальше. Хоружий в пику оппонентам, а, по его же заверениям, в оппонентах оказались все литературные демиурги за редким и слишком малым исключением, дает иную картину в «Русском зеркале», дает и ответ на вопрос, каким образом судьба подвела его к Джойсу и его «Одиссее» и это очень драматичная история бесконечного мытарства. Но, конечно, достоинство «Зеркала» в другом, как ни крути, это редчайший по глубине своей анализ, настолько глубокий, насколько и обширный, затрагивающий и вовлекающий не только личность Джойса, его особый психологический строй, не только внешние обстоятельства жизни художника – этого всего мало, приходится забегать далеко, к связям и параллелям в литературе, особом артефактном положении романа в стройном классическом ряду. Вот уж, действительно дикобраз среди людей, чей череп не вписывается в эволюционную цепь. Детально разбирается и сам текст, его особенности, индивидуальность поэтики Джойса, «Улисс» как предтеча «Поминок по Финнегану», которому Набоков со своей солнечной изящностью оттенил: «одна из величайших неудач в литературе». И делается это с такой сострадательностью, с такой любовью и в хорошем смысле преклонением перед Текстом и Художником, с такой литературной силой, что невольно попадаешь под чары, и не верится, что Хоружий смог сделать это из лживых, дилетантско-заносчивых побуждений. Книга будет интересна не только тем, кому небезразличен Ирландец, она, если выразиться пошло, весьма политична и изобличающая для русской литературной среды, пусть в этом хотя бы на грамм истинного положения вещей. Особенно я рекомендовал бы ее для начинающих литераторов, ищущих, экспериментирующих (в чьей и я когорте и ладье) с текстом, вы получите в руки не просто интуитивные находки, а целый Краткий Атлас Анатомии и Физиологии Текста. И пусть Хоружего профессиональные литераторы (пять лет отскучавшие за партами филологических и литературоведческих аудиторий, за что были награждены обтянутым винилом удостоверением) высокомерно именуют дилетантом, но я за такой дилетантизм.

Литература - это спекуляции на мифах, но она одна из тех немногих областей человеческого знания, которая изобличает себя с самого начала, что делает ее наиболее искренним выражением человеческой натуры.

Жил некогда очень хороший портретист по фамилии Безруков. Выдавался в основном он своими пристрастием к выпивке и любовью к бордельной жизни, несвойственной, конечно, талантливым художникам. И вот, после смерти Безрукова, как и полагается, к нему пришла слава и почет, ему выделили собственной уголок в галерее, но из всех работ любителей художеств восхищала лишь одна: обнаженная натура в мрачной комнате с загадочной подписью: Л. Ш. Много светлых голов ломали свои же светлые головы, что бы могла означать загадочная подпись? Кто говорил о первых буквах фамилии и имени неизвестной протагонистки, кто о первых буквах из бессмертного шекспировского произведения, якобы в картине есть скрытые аллюзии на "Гамлета" и что они только не напридумывали, эти мудрецы. И лишь Потапов, смотритель того самого борделя, ухмылялся, глядя на картину и вспоминал встречу с художником в день, когда он картину писал:
- Мне знакома эта дамочка на портрете, - произнес Потапов, - но почему вы его подписали таким странным манером?
- А, - отмахнулся Безруков, ковыляя и выдыхая свежим кислым перегаром, - любимая шлюха. Принеси-ка мне лучше еще водочки.
На что любимая шлюха беззубо рассмеялась и затянула какую-то похабную песенку.

Приходит как-то критик в гости к выдающемуся писателю и говорит:
- Я прочитал ваш роман, несомненно, это лучшее, что выходило из-под вашего пера, очень актуальная тема: о трудной жизни обезьян в связи с нехваткой бананов, - но писатель лишь хитро улыбнулся на это.
- Дорогой мой критик, это роман не об обезьянах и уже тем более не о бананах, хотя и то и другое слово в нем присутствуют.

Роман не имеет продолжения в том виде, в котором он задумывался мною на начальных этапах, несколько попыток комбинаций с текстом приводили к одному и тому же - на утро мой текст вызывал раздражительную ухмылку. Подражая Джойсу и его замечательному исследователю Хоружему, я решил поэкспериментировать с текстом, по понятным причинам замыслы на этот счет не раскрываются. У меня вопрос к моей маленькой аудитории: назовите ярких представителей постмодернизма в литературе. У меня вертится в голове Умберто Эко, с которым состоялось мое знакомство посредством "Имени Розы". Не знаю, перевод ли, или что-то еще повлияло на мой вердикт о совершенной бездарности вещи, ее энциклопедической бездарности, никаких текстовых игр, за исключением неумелой мимикрии под гибрид средневекового романа и детектива. И если Эко - постмодернист, то по каким генетическим признакам его причислили к этому эндемическому виду?